voenkov, 22.10.18 23:41: Вить, уж соли , думаю, ты нормально сыпал...перебезчик с других угодий :-)

  Случай на охоте

           Фёдор  не любит рассказывать об этом случае. Хотя с той ночи прошло больше тридцати лет, он не забыл тот первобытный страх, который пришлось испытать. Пережитое чувство ужаса настолько въелось в  его память, что с тех пор он никогда не ночует в лесу  один. Многие, выслушав его рассказ, вертят пальцем у виска, вроде «сбрендил мужик, чушь несёт».
           Я хорошо знаю этого человека и поэтому не верить ему, у меня оснований нет. И так описываемые события  произошли в январе восемьдесят третьего года. К тому времени Фёдор отслужил срочную службу и уже третий год работал в родном колхозе: возил на бортовом ГАЗ-53 фляги с молоком в город, на молокозавод. Вставать ему приходилось затемно,  чтобы в срок доставить скоропортящийся продукт. Зато в три часа дня Фёдор был свободен и мог заняться любимым делом – охотой. Окружавшие его деревню дремучие леса, тогда еще не прореженные человеком, были богаты разным зверьём. Еще в школе Фёдор достиг заметных вершин в  спорте и  поэтому служить попал в разведроту. И там он регулярно побеждал в лыжных гонках, очень хорошо пошла и стрельба. Много внимания командиры уделяли отработке методов выживания в непростых условиях.  Полученные навыки не раз пригодились ему  уже на охоте.
          Однако добыча пернатой дичи скоро наскучила молодому охотнику. Быстро став для него какой-то пресной, без азарта  потеряла она для Фёдора интерес. Поэтому и потянуло его к зверовой охоте. Нет, это не было жаждой убийства. Выросший в деревне, Федор сначала помогал отцу забивать на мясо домашнюю скотину, а затем, повзрослев, и сам колол и разделывал её, дело-то житейское. Тут была другая причина. Молодая кровь бурлила и требовала острых ощущений.  Встречая в лесу следы матерых секачей, захотелось молодому охотнику в одиночку добыть одного из этих опасных зверей. Природная выносливость, помноженная на упорство и наблюдательность, позволили  ему  освоить охоту на кабана с подхода. И уже на следующий год он добыл своего, хоть и небольшого кабанчика.

 

 

          Дело пошло. Всегда один без собак ходил Фёдор в лес и не раз ночевал там, если заставала его ночь. Для ночлега в таких случаях выбирал он выворотень, перед которым разводил костер и благополучно, даже в  зимний мороз вполне комфортно пережидал ночь. Лёгкий на ногу Фёдор на широких охотничьих лыжах часами преследовал кабана и, улучив момент, ронял его метким выстрелом из своей верной одноствольной ижевки шестнадцатого  калибра.
           Отец, бывалый охотник, довольный охотничьими успехами сына как-то сказал ему:
          - Сынок, постарайся не ходить в Чернолесье, а если зайдешь туда, НИКОГДА не ночуй там один.
          - А что такого, бать? Я же с ружьем хожу, а стрелять, слава Богу, научился. Вчерась видел, как я в спичечный коробок пулей  с полусотни шагов, стоя, с рук попал? Да и в армии такую школу прошёл, что под любым кустом переночую: что зимой, что летом - мне всё одно.
          -Нехорошее это место Феденька:  и люди там пропадали и скотина. Сам   как-то  там блуданул, хотя весь наш лес с малолетства знаю. Сел тогда я на пенёк перекурить, а тут меня невысокий старичок окликает: «Что сынок, заблудился?» «Да»,- отвечаю ему. А он говорит: «Пойдём за мной, я тебя выведу».  Долго я шёл за ним, и тут предлагает  он мне: «Пролазь под ёлкой». Наклонился, полез я, и тут лицом в воду окунулся.   Сразу сошла с меня морока, как очнулся я. Смотрю- стою посреди болота на кочке, а старичок то – пропал...
          Это дальний лес, прозванный Чернолесьем, весь изрезанный оврагами, как магнит тянул к себе охотника. Спелый осинник с густым еловым подростом служил надёжным укрытием многочисленному кабаньему стаду.               Но, помня наказ отца, сын обходил пока это место стороной.
          В тот день, возвращаясь на своём грузовике в родную деревню, Фёдор увидел свежий кабаний след, пересекший дорогу. Заскочив в избу, охотник, снял со стены ружье, достал из-под лавки армейский сидор с маленьким топориком и сунул в карман фуфайки горсть патронов.
          - Не ходил бы ты сегодня на охоту сынок,- стал уговаривать отец, - старая  фронтовая рана ноет:  чую,  ненастье будет.
          - Да я быстро, батя. Кабан то  недавно у самой деревни прошёл, далеко ещё уйти не успел.
          Отец только сердито покачал головой, но больше отговаривать сына не стал. Схватив стоящие в сенях лыжи, молодой охотник выскочил на улицу. Через минуту он уже скользил на них по снежному полю.  Был лёгкий морозец, и снег приятно поскрипывал под ногами. Малиновое солнце зависло над лесом. Ничто не предвещало непогоды. Цепочка звериных следов вскоре привела  следопыта к лесу. Как не спешил Фёдор, но перевидеть кабана пока не удавалось.  Зверь специально выбирал «крепкие места», прокладывая свой путь среди зарослей молодого ельника и бурелома.  Его многопудовой туше это было все нипочем, а преследователю приходилось тратить драгоценное время, чтобы обойти завалы. Кабаний след вывёл его через овраг к Чернолесью. Фёдор вспомнил предостережение отца, и на мгновенье замедлил свой бег. Однако молодость и азарт взяли своё. «Ерунда – это всё: бабкины сказки»,- мысленно отмахнулся Фёдор и прибавил ходу.   
           На прошлой неделе Фёдор также преследовал матёрого секача: при свете  луны на белом снегу хорошо были видны его следы. Измотанный многочасовой погоней кабан  решил сам атаковать надоевшего ему человека. Охотнику дважды повезло в тот раз: он первым увидел противника и первым выстрелом сразил его. Опасаясь уже поверженного лесного исполина, Фёдор еще дважды, перезаряжая одностволку, выстрелил по нему. Позже, при разделке туши он нашёл обе пули, застрявшие неглубоко под кожей. Холодный пот прошиб охотника при мысли, что было бы с ним, если бы результат и  первого выстрела был таким же. 
           Зимний день и так  короток, а тут еще наползли тучи, и все вокруг сразу стало серым. Еще немного и окончательно стемнеет. Как ни обидно, но нужно прекратить преследование. В пылу погони Фёдор далеко зашёл в незнакомый лес и теперь раздумывал, в какой же стороне дом? Преследуя зверя, охотник так напетлял среди деревьев, что возвращаться по своей лыжне не было и речи. Прикинув, откуда  он заходил, Фёдор решительно направился, как он думал, в сторону дома. Постепенно в лесу совсем стало темно. Если бы хоть луна выглянула из-за облаков! Тогда бы можно было хоть как-то осмотреться.            Не желая ночевать в незнакомом месте, охотник упрямо продолжал идти.  Была глубокая ночь, когда он вышел на большую поляну. Высоченная тонкая ель с редкими сучками  чернела посреди неё. Подойдя к ней, он  остановился передохнуть.
           И тут справа, не очень далеко, послышались людские голоса и, взрявкнув, заработала, вгрызаясь в мерзлую древесину,  бензопила «Дружба». «Ну, вот и хорошо, дойду до людей и узнаю, куда же я забрёл!»- обрадовался охотник и поспешил на эти звуки.
Вскоре, зашуршав ветвями,  гулко ударилось о землю подпиленное дерево. «Вон за тем  оврагом работают», - подумал Фёдор. Однако когда он пересёк низину и выбрался на крутой склон, голоса лесорубов, на мгновенье, пропав, послышались теперь уже сзади.  «Надо же, как обманулся!» - удивился охотник и, развернув лыжи, поспешил на шум очередного падающего дерева. Еще немного и он вернулся на знакомую уже поляну. Встав опять по середине её,  Фёдор, скинув шапку, прислушался. К работающей бензопиле добавилось  ритмичное тарахтение мотора лесовоза, но доносились они совсем с другой стороны. Охотник опять поспешил на эти звуки. И на этот раз, когда ему казалось, что он, наконец, то вышел к людям, звуки их работы пропали и через некоторое время возобновились, но – уже позади него. Фёдор уже не один час метался по ночному лесу,  идя на голоса лесорубов,  но каждый раз, в последний момент они пропадали, и он опять возвращался на злосчастную поляну. Весь снег её уже был расчерчен его лыжами. Чёрная волна отчаянья захлестнула душу охотника. У него уже не было сил ни готовить ночлег, ни куда-то идти. Фёдор знал, что если сейчас просто присядет передохнуть на несколько минут, то уже не встанет НИКОГДА. Он был смелым человеком, сильным физически и духовно, уже доказав себе, что может хладнокровно встретить смертельную опасность и побороть её. Но сейчас  творилось что-то невероятное. Угроза его жизни была реальна, он чувствовал,  но не видел её и поэтому никак не мог защитить себя. Его колотило от собственного бессилия.
            - Да что же это такое?! Господи! – взмолился Фёдор. Непонятно откуда, из каких-то закоулков памяти, пришли слова, и он начал говорить, нет, скорее  шептать их пересохшими губами:
          - Да светится имя Твоё,;
          - да приидет Царствие Твое;
          -да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
          -хлеб наш насущный дай нам на сей день….
Громким выстрелом лопнула верхушка одинокой ели и, кувыркаясь в воздухе, рухнула в снег. Наступила мёртвая тишина, какая бывает в безветрии в ночном зимнем лесу. Мороз прошёл по коже у пораженного охотника.
          - Что это? – подумал он, словно просыпаясь,- Как ночью в лесу, в  кромешной тьме могут работать люди?
          Фёдор побежал, не разбирая пути, желая только одного - уйти подальше от этой зловещей тишины.  Лес поредел, и Фёдор вышел на поле. Словно перешагнув незримую границу, путник вступил в страшную   метель. Дальше вытянутой руки ничего не было видно. Порыв ветра донёс собачий лай. Охотник из последних сил направился в ту сторону, боясь потерять направление. Еще немного и собак стало отчетливо слышно, а вот показались и огоньки просыпающейся деревни.
          И тут на последнем промежутке чуть не произошло непоправимое: смертельно усталый Фёдор решил присесть в сугроб передохнуть.
          - Посижу пару минут и пойду,- уговорил он себя, хотя конечно знал, что этого нельзя делать ни в коем случае!
Тепло разлилось по телу, перестала шуметь вьюга, и он ушел в приятное забытье.
          -Вставай! - прозвучало в голове и словно кто-то очень сильный выпнул его из сугроба. Промокшая одежда затрещала, покрывшись стеклышками льда.  Не помня себя, охотник дошел до крайней избы и громко постучал в занесенное снегом стекло.

 


          Выбежала, ахая, бабка и, не спрашивая ни о чём, затолкала его на печь отогреваться. Беспробудно проспав три часа, Фёдор на попутке вернулся в родную деревню. Родители не шутку встревожились его долгим отсутствием. Не желая понапрасну расстраивать маму, сын сказал что, что из-за метели пришлось бросить охоту и переночевать в соседней деревне. Но отца не проведешь. Он всё понял.
          - В Черонолесье зашел? – глядя в глаза, негромко спросил отец.
          - Да, - не смея врать, ответил Фёдор.
          - Ну, видно не зря  за тебя мать всю ночь молилась…
А когда мама по делам вышла из избы, отец  продолжил разговор:
          - Всю ночь нечистая по лесу водила? Повезло тебе – что навек там не остался – считай, сынок, ты сегодня заново родился.
Фёдор лишь, молча, кивнул головой.
          -Пойдешь еще туда на охоту? – усмехнулся отец.
          - На охоту я, конечно, пойду, но в этот лес один,  да еще ночью – НИКОГДА!
          Более трёх десятилетий прошло с той памятной ночи. Охоту Фёдор, как и говорил, не бросил, а  вот ночевать один в лесу с тех пор не решается.                     Удивительно устроен человек. В том  далёком  январе ему дважды пришлось посмотреть смерти в глаза. Но если в первом случае, когда противник был осязаем, охотник легко преодолел это испытание,  а вот во второй раз, столкнувшись с неизведанным едва не погиб, и только предельное напряжение душевных и физических сил помогли ему выжить. Такие переживания ни для кого не проходят даром. Не стал исключением и Фёдор. Что-то треснуло тогда у него в душе, высвобождая особую энергию, благодаря которой он приобрёл способность чувствовать людей. Ну, это,  как говориться, совсем другая история.
          PS. Пару лет назад приехали к Фёдору на охоту из Нижнего Новгорода племянники с друзьями. Заночевали в тот раз охотники у небольшой речки рядом с Чернолесьем.  Выпив калгановки*, Фёдор возьми да и расскажи молодежи о своём приключении. Подняли они его на смех:
          - Тёмный ты, дядька Фёдор – во всякую ерунду веришь. Вот был бы у тебя с собой вот такой  GPS-навигатор, ни за что бы, не заблудился.
Слово за слово, обиделся Фёдор и говорит:
           - А прогуляйтесь ка завтра в этот лес, а я вас тут подожду.
          Похохатывая, отправились утром охотнички в зачарованный лес. А когда ближе к обеду небо затянули облака, с ума сошла хваленая забугорная техника: то сигнал пропадёт, то направление в  глушь показывает. Благо сотовые телефоны не отказали, отвечая на тревожные звонки до, вечера собирал Фёдор братву-неверующую по оврагам и буеракам.
----------------------------------------------------------------------------------------------------
Калгановка – крепкая настойка на корне калгана (лапчатки), обладает тонизирующим и лечебным действием. Фотография Вячеслава Максимова.

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко Цыган

Цыган

 

Нельзя, не положено находиться собаке в церкви. Я уже не помню, кто мне об этом сказал. И как-то зацепило Я начал перебирать заповеди, какие помнились: «не создай кумира», «не молись идолу»? Подумалось: наверное, поэтому. В большей степени мы очеловечиваем собаку, наделяем её умом, душой, какими-то высшими качествами. Насколько сложно нам бывает понять её разум, когда она чувствует хозяина, только сошедшего с троллейбуса и идущего к своему многоквартирному панельному дому. И нет разницы – будь это благородная борзая аристократических кровей, той-терьер, дворняга. Каждая из них – мир. Слишком растворяется иногда человек в нём. Может, поэтому? Скорее, поэтому. Дела духовные, человеческие нельзя мешать с непознанными, вне всякого сомнения, существующими, связями, человека и животного?

 

Есть определенные законы появления новых пород собак в разных местах. В столицах, в провинциях эти законы тоже разнятся. Бум норной охоты на юге России пришелся на начало восьмидесятых. В семидесятых об этой охоте знали по книгам. Достать щенка гладкого или жёсткого фокса было крайне трудно. На выставках были одни гончие. Немного лаек. Но тут сработал очень четкий коммерческий механизм. Выделанная шкурка лисы стоила 120-150 рублей. Мех зверя был в ходу. За двух добытых лисиц мы могли позволить себе съездить в Азербайджан, в Карелию, в Архангельскую губернию – это решало все финансовые вопросы для наших экспедиций. И забурлили ринги – таксы, фоксы, вельши, ягды. Заголосили выставки. Да, это был Ренессанс! Ренессанс, расцвет охоты на лису с норными собаками. Появились искусственные норы. Сонм людей разных, зачастую просто толпящихся, возле коммерческого интереса. И появлялись в области профессиональные промысловые охотники, экипированные на все случаи жизни. На вокзалах возле поездов угадывались их силуэты с исполинскими баулами. Заглянув в их чело, диву можно было даться. В их чреве – всего было – от капкана до каких-то сантехнических тросов. Я уж не говорю о каких-то специальных, сделанных на заводе по заказу, сверхлёгких лопатах. Собаку, а то и две, охотник тоже нёс в этом рюкзаке, сохраняя её силы. Я несколько с сарказмом относился к этой военной фортификации, и всё же некоторые из них брали до 50-60 лисиц в сезон. У одного моего знакомого военного, уже в отставке, была карта области на полстены с отмеченными на ней норами, барсучьими городками – вот это был подход!– и наклоняться над ней было непозволительной бестактностью. Количество добытого зверя лисиц особо не рекламировалось. Шкурки добытых лисиц положено было сдавать, и кое-что действительно сдавалось. 

 

У меня была эстонская гончая. Тоже редчайшая по тем временам порода для области. Казалось бы, маленькая компактная гончая решала все проблемы для городского охотника. Но не тут-то было! Коммерческий рычаг и тут сработал, только как-то «обухом»: Долохов – заводчик – начал подмешивать к своим эстонкам рябых. Селекционер!!! Узнал я об этом аж на киевской выставке, много позже. И вместо компактной эстонки у меня получилась узурпировано мощная, рослая, абсолютно пегая сука в кобелиных ладах. И пришлось поменять её на первую свою норную собаку. Дед Кадыков по своим старым связям через лётчиков-однокашников послевоенных выпусков привёз из Литвы первых достойных – породных, с документами – двух сук. До них на ринге был один ягд – крипторг. И Сергеич, кинолог, ставил его на стол и рисовал нам картины чешских, немецких охот. Что там говорить! Ягд был вожделенным для каждого охотника! Я помню, как сейчас, эту собаку. Это был малюсенький заквадраченный кобелёк. Глазу зацепиться не за что. Что он был за полевик? Одному хозяину было известно. Мне же достался гладкий кобелёк от кадыковской суки великолепных линий, с прекрасной сбалансированной психикой. Это потом уже начали выращивать «чертей»! А это была собака которыми действительно пользовались и пользуются егеря на Неметчине. Домашнюю дрессуру он прошёл, как все мои собаки, полностью: «Рядом!», «Лежать!», «Ко мне!», подача с воды – всё, как «Отче наш». Детям – первый друг! Любимец двора. Даже в период течек чтил дом, с глаз не сходил. Не бедокур, игруля, весельчак! Пришёлся кобелёк ко двору! С марта по ноябрь – подача всей битой птицы, добор зайца, гуся… Экстерьер – «отлично». По лисице – второй диплом, работал аккуратно. Шил я его раз. Одарённая охотничья собака! Вечная тема. Камень преткновения. Мечта –обрести её и… не потерять. По-разному ложится карта. Бывает, появится у молодого охотника такой бриллиант, и охотится малый, и цены-то ему не знает, и думает, что так и положено. Сравнивать ему не с чем… Повезло человеку и, дай ему Бог ещё и детям показать охоту с этой собакой. Да, знаете, други мои, не часто так выходит.

 

И кто терял, знает, как сиротеет охота, на разное время превращая хозяина той драгоценной собаки просто в человека с ружьём. Ушла охота, красота, весь смысл! Ах, если бы он знал! Как тяжко оказаться одному, обводя окрест, и не услыхать, не увидать, как по закраичку мелькнёт его любимец, его главный устроитель охот, устроитель праздника души его…

 

И вспомнился один декабрьский день с восьмидесятых… Зима долго не начиналась. До Нового года оставалось дней двадцать, а снег ни разу не лёг на землю. Неделю моросил дождь. Сыро, мокро, холодно… Погода для норной охоты – чудо! Редко я мог усидеть дома, когда за шиворот лисицы сыпал дождь. Охотник, уже видевший, как с лёгким шумком явится рыжая, вновь и вновь желал повторения, всегда внезапного, неожиданного возникновения этого исконного охотничьего зверя. Подходил к окну, волновался, прикидывал – управится ли он доскочить до своей заветной «трёхходовочки», уже истоптанной, вычищенной зверем. И тропиночки к ней примяты, и чесночный дух стоит. Всё примечено, и всё тревожит, не даёт покоя. Еще мокрый снег лепить начал! Лиса в норе! А тут работа навалилась! Мука для охотника! И опять в глазах легко утекающая огненная лента зверя – по любым буеракам, как легко, как быстро съедающая время у стрелка! И какое это удовольствие – остановить её, рачито отпустив заранее, зная, где ударить, свернуть и красным цветком уложить на угрюмый мокрый склон моей лесостепи.

 

Каждая нора имеет свою историю охот, свою индивидуальность, свой характер. Буерачные наши места добавляют столько красок в это. В каких только местах лиса не выдумывает делать норы: на взлобке оврага, на склоне, почти на самом дне. Сам овраг может быть настолько узким и глубоким, что походит на каньон, или же это пологая складка земли, приметная только с 20 шагов. Нора может появиться за один месяц на ровном пшеничном, кукурузном поле. Она может быть в лесу между корней дуба. Может быть на закрайках леса, в подросте, или в непролазных дебрях терновника, всегда окаймляющих наши лесные околоточки. В конце концов, лиса может занять нору барсука, поселиться в трубах разных назначений. Сотни оттенков добавляет это в охоту на красного зверя. Лесостепь с её рельефом – дивная палитра для смешивания этих красок. Сколько разочарований рушится на охотника, если не продумал, не рассчитал, не подошёл творчески к Её Преподобию – Норе… И тут только опыт, дни, когда сгребалась с головы шапка и ударялась сгоряча об землю по причине, что рыжая предприняла такой ход, который и предполагать-то до охоты было невозможно. Разные это случаи: или она выскакивала из отнорка, на который охотник и глазом не вёл, настолько он был убог и невзрачен, завален снегом, закрыт травой. Или она, перевалив первый бруствер, резко поворачивая вбок, уходила, только изредка показывая кромку спины. И корит себя, и горюет охотник. Не единожды назовёт себя отъявленным чудаком – встань чуть выше,– и лиса была б твоя! Ничем не застило бы её! Или подшумел. Того хуже – показал себя зверю – и тот опять ушёл в нору, а нора та, как у чёрта хата – на половину холма – жди охотник! И всё одно к одному – вечереет, мороз, ветер. Молит норник – только б собака вышла. Благо им двоим, если уже в полной темноте будут брести они к станции, по дну оврага прячась от леденящего ветра, проклиная всё на свете. А придут домой, отлежатся и ждут выходного как манны небесной.

 

Да разве ж могли мы с ним усидеть в тот день, не проверив мою заветную, когда цинковый подоконник начал звенеть от капель дождя еще в 6 утра?! Вот только недобрый дёрнул меня тогда зайти, попутно, к одной, почти забытой одноходовке, времени казалось – вагон. Нора была – ничего доброго о ней не скажешь… Выход был еле заметен в бурой, почти чёрной траве. Лиса была там – Цыган сразу пошёл. Как сейчас помню, полез боком. Только боком и мог пролезть. Нора меловая. Я ещё помню, что за ним посыпался мел, вкрапленный в зыбкий грунт, он даже бусами висел на корешках растений. Как-то нехорошо мне стало от этих меловых манист. Ёкнуло сердечко… Уже через полчаса моя спина и всё остальное смотрели в небо, голова, как понимает Читатель, была засунута в нору. Я слышал звуки. Подземный лай где-то метра через два от входа, норники знают, полностью деформируется, превращается то в постукивание, то в кряхтение… И не каждый имеет талант слышать его, если собака далеко. Сколько раз я видел былинную сцену – Литвинова с прижатым к земле ухом, рассказывающего молодому, как работает его собака. Тот кивал, при этом не слышал ни единого звука, и на вопрос: «Ты слышишь?», глуповато извиняясь глазами, мотал головой. Мало того, Литвин до секунды знал, когда лиса пойдёт, поднимая руку вверх, заставляя слышать нас свои сердца.

 

Недоброе нависло над нами. Взяться за стенки этой зыбкой норы было нельзя – они дышали. Ударом руки можно было обвалить её свод… Это волновало. Тут могло быть горе. Цыган так и не вышел. 

 

Была уже ночь, когда я бежал, оставив возле входа в нору бушлат. Даже если бы у меня была лопата, копать поздно, нужно ждать утра. Последняя электричка ушла. Я коротким путём, по полям и долам, добирался до конечной остановки троллейбуса. 

 

Тот, кто с опупка был со мной, кого любили дети, кто пробирался к нам в ноги под одеяло почти каждый вечер и для приличия рычал, когда его шевелили ногой, боясь попасть на свой коврик, сейчас находился под толщей холма… В 2 часа ночи из дома я уже звонил Вадиму. Кому ещё, как не товарищу по норной охоте, мог я позвонить тогда? И он, голубиная душа, уже утром стоял со мной, ожидая первого автобуса на Ельниково. Только б не завалило, думал я, только б он был живой! Подлетели к норе в 7. Никого. Тишина, как с могилы. «Всё едино – я обязательно тебя выкопаю, Цыган!». 

 

Нора- стала врагом. Такого грунта я редко видел – как в масло, лопаты входили в тот зыбкий мел. Взяв выше входа метр и начав капать первый шурф, мы тут же обвалили нору. Это была истошная работа. Опустились ниже пола, пробили лопатой ход, еле понятный – везде одна плотность. Тишина. Лопата не достаёт. Рискую – засовываюсь сам в эту зыбкость. Вадим начал второй шурф – выше. Соединились с первым. Место есть, копали вдвоём. До сей поры, этот меловой карьерчик, виден за два километра. Время не за нас. В три дошли до уровня пола. Вадим аккуратно прослеживает нору. Внедряемся в овраг – ещё 3 куба на гора. Пошёл мокрый снег. И кряхтели два человека в этом неуютстве, молча прислушивались. 

 

И сказал уже в сумерках Вадим: «Слышу»,– и не поверил я, глядел ему в глаза, вопрошая, и он снова сказал: «Слышу».

 

Я расширил ход, скосив потолок, сунулся опять, «рискуя (да простит меня Читатель за расхожесть!) быть погребённым». И я услышал – был это не собачий лай, скорее отчаянный кашель… Пробив лопатой сколько можно, я увидел голову какого то опоссума – серая с белыми ресницами, она пыталась вытащить за собой тело. Кто это? Как сейчас помню, я даже подался назад. Лисий дух заполнил яму. «Цыган!»– крикнул Вадим, а я ещё присматривался к существу на дне несостоявшейся могилы. Первое, что я почувствовал – это страх в нём. Оцепенение, оно ещё было с ним, всё это он вытащил с того липкого мелового обвала. Он тихо стоял, опустив уши, горестно смотря на меня. Родной ты мой, что ж ты пережил за эти сутки! Приняв его, протерев мокрой травой, мы окончательно убедились: никакого сомнения – это моя собака. Массаж травами, наши причитания, бодрое похлопывание по его плечам, может, даже что-то из Есенина: «Не горюй! Всё пройдёт, как с белых яблонь дым!» – это мы тоже торочили ему в уши. И помогло! Сказалось! Сначала на мышцах хвоста. Он неуверенно, но через минуту уже обстоятельно, наяривал им, ни на шаг не отходя от меня, смотрел тревожно мне в глаза.

 

И поволоклись мы втроём домой – Вадим, Цыган и я. Как мы были похожи тогда! Как три куска серой глины – два побольше с лопатами, кусок поменьше – не обременённый ничем, кроме разве мыслей о своём втором рождении. Сегодня те, кто с лопатами, сделали всё, что б оно состоялось. Не знаю я до сих пор, кого мы тогда спасали – Цыгана или себя? А на счёт церкви – что-то тот человек не понял. Католики на День Благодарения сидят со своими собаками на одних и тех же лавках под сводами своих же храмов. И будь то борзая, той-терьер, мой Цыган,– нет отличий. СОБАКА – МИР.

 

 

 

Коломыченко М.А. 2010

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко Перепел

ПЕРЕПЕЛ

 

Но не только болото, луг, река – арена охоты «по перу».  Есть птица, которая заставляет охотника держаться мест сухих, а в обеденный августовский пал – просто экстремальных. Стерня ячменя, пшеницы, кровяные были гречихи, шапки подсолнуха ¬– всё залито разгулявшимся августовским солнцем, да так, что глазу больно. А ведь утро было холодное! И никак не верится, что утром, охотясь на бекаса и ввалившись в ручей, мой товарищ своими зубами напомнил, что осень не за горами. Но уже в десять, выйдя на просторы полей, мы понимаем, что день будет – пепел. 

 

Собакам работать два часа, от силы, работать по птице, вес которой вряд ли превосходит вес бекаса, скромную пером, под стать стерне, уже сухим травам, колосьям проса, кое-где оставшимся нескошенными по закрайкам полей. 

 

  Птица  эта ещё до 30-х годов прошлого века была известна каждому, будь то Москва или какой-нибудь провинциальный городок, на улицах Замоскворечья или какой-нибудь глухой деревеньки. Держали люди эту птицу в клетке, и не для диетических яиц, каковые сегодня и напоминают горожанину, что есть такая птица, а для песни, точнее – для перепелиного знаменитого боя. Кому из охотников не известен клич этой чудесной птицы, которым она возвещает о приходе настоящего тепла, о том, что: «Всё люди! Кончился холод! Будет голубое небо, буйство трав, крики детей возле реки». Именно для того, чтобы ассоциативно всё это переживать снова и снова, перепел был в очень многих домах, на улицах, во дворах. В жилых помещениях мало кто отваживался держать птицу. Если в полях «бьющего» перепела слышно за 3 километра, то в доме после одного «удара» этой птицы «мёртвый проснётся». Странно он звучал в окружении домов, улиц с гремящими повозками, но люди, работая, знали, что придёт время, и глаза увидят просторы полей, многоцветье трав. Раскушали перепелиный бой и в Китае, и в Японии, таджики, киргизы – каждый народ имел свои манки для ловли самых рьяных и голосистых петушков. Больших денег стоил перепел, издававший не только яркий «бьющий» звук, но и делавший это раз по двенадцать кряду. Перепел или жаворонок полевой, коего так любили русские люди и содержали в клетках, в длинную зиму мог вернуть человеку лето, до которого ещё было месяцев шесть. 

 

Ловили перепела на манок. Делали  его своеобычно – из абсолютно разных материалов.В ход мог идти -хвост коровы или трубчатые кости птиц. После войны в Белгороде были замечательные манки из противогазных немецких трубок.  Объединять их должно одно – звук должен походить на нежный призыв самочки.

 

Вначале охотник долго ходил, иногда ночевал в угодьях, выбирая перепела. О хорошей птице уже шла слава, и были случаи, когда на одного перепела охотилось несколько человек. По слухам выезжали в самые дальние районы губернии, чтобы словить именно «князя», т.е. знатную птицу с очень непохожей и сильной песней. Перепела ловили, вспугивая, когда он заходил под сеть, после чего он взлетал и запутывался . А до этого часами лежали рядом и манили в манок, подражая голосу самки. 

 

Многие птицы любимы своей неподражаемой манкостью, и перепел, в жизни охотника занимает своё почётное место. И тем приятнее, уже в XXI веке, поддержать традицию, не забыть эту птицу, оказать ей уважение. Да-да, читатель, уважение, и поохотиться на неё! Охотой правильной, с остепенёнными пойнтерами, не нарушая норм и выбирая птиц только зрелых.

 

«Под собакой» перепел затаивается основательно. Пахнет сильно. Свойство этой охоты – надёжная уверенная работа собаки. Очень картинные стойки, такого количества и разнообразия которых редко увидишь на других  охотах. Всё наслаждение этой охотой кроется именно в восторге от красоты работ вашей собаки. Она вся на виду, освещена солнцем. Голубые тени рельефно показывают вам каждую жилочку вашего пойнтера. Стоек много- вна любой вкус. И как на какой-то иллюзион все мы подходим к очередной работе и молча наслаждаемся ,не спеша посылать собаку. «Продлись-продлись очарованье!» Перепел взлетел с негромким причитанием. Как правило, полёт прямолинейный. Стрельба по нему достаточно скучна, но всегда весело срезать уже жирного мощного самца во всей красе его спелости. Собака на месте. Даёшь команду «Лежать!». Идёшь за птицей. Упала вот, возле этого василька. Нет! Ну, нет! Ерошу солому (она лентой растянулась на всё поле). Без собаки я бы просто ушёл, не солоно хлебавши. Но мой  саврас уже воззрился и ждёт команды. Кто как не он знает, что у меня с носом не всё в порядке. Даю команду. Тут Дон сходу упирается в след, пролетев метров двадцать,  делает стойку, только уже с опущенной головой и возрившись в одну точку. Подхожу и уже по взгляду засовываю руку в копёночку. Через секунду у меня в руке крупный самец, бежевый красавец, с графикой фазаньих. Перепел. Тяжеленький, хотя умещающийся на ладони. Читаю в  глазах у спутников такой же пристальный интерес. Мы – одна кампания. Они меня понимают. Ах, как было бы скучно без них! Кто, как не они, поняли, каким богатством  обладаю я, имея Дона. Сколько счастья и радости может дать эта животина, выведенная 5 или 6 столетий назад сначала в Испании и доведённая до совершенства в Англии. И теперь дающая радость через полтысячелетия нам, славянам. 

 

Культура охоты! Блажен,кого она коснулась.

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко. "Цыган".

Нельзя, не положено находиться собаке в церкви. Я уже не помню, кто мне об этом сказал. И как-то зацепило Я начал перебирать заповеди, какие помиелись: «не создай кумира», «не молись идолу»? Подумалось: наверное, поэтому. В большей степени мы очеловечиваем собаку, наделяем её умом, душой, какими-то высшими качествами. Насколько сложно нам бывает понять её разум, когда она чувствует хозяина, только сошедшего с троллейбуса и идущего к своему многоквартирному панельному дому. И нет разницы – будь это благородная борзая аристократических кровей, той-терьер, дворняга. Каждая из них – мир. Слишком растворяется иногда человек в нём. Может, поэтому? Скорее, поэтому. Дела духовные, человеческие нельзя мешать с непознанными, вне всякого сомнения, существующими, связями, человека и животного?

 

Есть определенные законы появления новых пород собак в разных местах. В столицах, в провинциях эти законы тоже разнятся. Бум норной охоты на юге России пришелся на начало восьмидесятых. В семидесятых об этой охоте знали по книгам. Достать щенка гладкого или жёсткого фокса было крайне трудно. На выставках были одни гончие. Немного лаек. Но тут сработал очень четкий коммерческий механизм. Выделанная шкурка лисы стоила 120-150 рублей. Мех зверя был в ходу. За двух добытых лисиц мы могли позволить себе съездить в Азербайджан, в Карелию, в Архангельскую губернию – это решало все финансовые вопросы для наших экспедиций. И забурлили ринги – таксы, фоксы, вельши, ягды. Заголосили выставки. Да, это был Ренессанс! Ренессанс, расцвет охоты на лису с норными собаками. Появились искусственные норы. Сонм людей разных, зачастую просто толпящихся, возле коммерческого интереса. И появлялись в области профессиональные промысловые охотники, экипированные на все случаи жизни. На вокзалах возле поездов угадывались их силуэты с исполинскими баулами. Заглянув в их чело, диву можно было даться. В их чреве – всего было – от капкана до каких-то сантехнических тросов. Я уж не говорю о каких-то специальных, сделанных на заводе по заказу, сверхлёгких лопатах. Собаку, а то и две, охотник тоже нёс в этом рюкзаке, сохраняя её силы. Я несколько с сарказмом относился к этой военной фортификации, и всё же некоторые из них брали до 50-60 лисиц в сезон. У одного моего знакомого военного, уже в отставке, была карта области на полстены с отмеченными на ней норами, барсучьими городками – вот это был подход!– и наклоняться над ней было непозволительной бестактностью. Количество добытого зверя лисиц особо не рекламировалось. Шкурки добытых лисиц положено было сдавать, и кое-что действительно сдавалось. 

 

У меня была эстонская гончая. Тоже редчайшая по тем временам порода для области. Казалось бы, маленькая компактная гончая решала все проблемы для городского охотника. Но не тут-то было! Коммерческий рычаг и тут сработал, только как-то «обухом»: Долохов – заводчик – начал подмешивать к своим эстонкам рябых. Селекционер!!! Узнал я об этом аж на киевской выставке, много позже. И вместо компактной эстонки у меня получилась узурпировано мощная, рослая, абсолютно пегая сука в кобелиных ладах. И пришлось поменять её на первую свою норную собаку. Дед Кадыков по своим старым связям через лётчиков-однокашников послевоенных выпусков привёз из Литвы первых достойных – породных, с документами – двух сук. До них на ринге был один ягд – крипторг. И Сергеич, кинолог, ставил его на стол и рисовал нам картины чешских, немецких охот. Что там говорить! Ягд был вожделенным для каждого охотника! Я помню, как сейчас, эту собаку. Это был малюсенький заквадраченный кобелёк. Глазу зацепиться не за что. Что он был за полевик? Одному хозяину было известно. Мне же достался гладкий кобелёк от кадыковской суки великолепных линий, с прекрасной сбалансированной психикой. Это потом уже начали выращивать «чертей»! А это была собака которыми действительно пользовались и пользуются егеря на Неметчине. Домашнюю дрессуру он прошёл, как все мои собаки, полностью: «Рядом!», «Лежать!», «Ко мне!», подача с воды – всё, как «Отче наш». Детям – первый друг! Любимец двора. Даже в период течек чтил дом, с глаз не сходил. Не бедокур, игруля, весельчак! Пришёлся кобелёк ко двору! С марта по ноябрь – подача всей битой птицы, добор зайца, гуся… Экстерьер – «отлично». По лисице – второй диплом, работал аккуратно. Шил я его раз. Одарённая охотничья собака! Вечная тема. Камень преткновения. Мечта –обрести её и… не потерять. По-разному ложится карта. Бывает, появится у молодого охотника такой бриллиант, и охотится малый, и цены-то ему не знает, и думает, что так и положено. Сравнивать ему не с чем… Повезло человеку и, дай ему Бог ещё и детям показать охоту с этой собакой. Да, знаете, други мои, не часто так выходит.

 

И кто терял, знает, как сиротеет охота, на разное время превращая хозяина той драгоценной собаки просто в человека с ружьём. Ушла охота, красота, весь смысл! Ах, если бы он знал! Как тяжко оказаться одному, обводя окрест, и не услыхать, не увидать, как по закраичку мелькнёт его любимец, его главный устроитель охот, устроитель праздника души его…

 

И вспомнился один декабрьский день с восьмидесятых… Зима долго не начиналась. До Нового года оставалось дней двадцать, а снег ни разу не лёг на землю. Неделю моросил дождь. Сыро, мокро, холодно… Погода для норной охоты – чудо! Редко я мог усидеть дома, когда за шиворот лисицы сыпал дождь. Охотник, уже видевший, как с лёгким шумком явится рыжая, вновь и вновь желал повторения, всегда внезапного, неожиданного возникновения этого исконного охотничьего зверя. Подходил к окну, волновался, прикидывал – управится ли он доскочить до своей заветной «трёхходовочки», уже истоптанной, вычищенной зверем. И тропиночки к ней примяты, и чесночный дух стоит. Всё примечено, и всё тревожит, не даёт покоя. Еще мокрый снег лепить начал! Лиса в норе! А тут работа навалилась! Мука для охотника! И опять в глазах легко утекающая огненная лента зверя – по любым буеракам, как легко, как быстро съедающая время у стрелка! И какое это удовольствие – остановить её, рачито отпустив заранее, зная, где ударить, свернуть и красным цветком уложить на угрюмый мокрый склон моей лесостепи.

 

Каждая нора имеет свою историю охот, свою индивидуальность, свой характер. Буерачные наши места добавляют столько красок в это. В каких только местах лиса не выдумывает делать норы: на взлобке оврага, на склоне, почти на самом дне. Сам овраг может быть настолько узким и глубоким, что походит на каньон, или же это пологая складка земли, приметная только с 20 шагов. Нора может появиться за один месяц на ровном пшеничном, кукурузном поле. Она может быть в лесу между корней дуба. Может быть на закрайках леса, в подросте, или в непролазных дебрях терновника, всегда окаймляющих наши лесные околоточки. В конце концов, лиса может занять нору барсука, поселиться в трубах разных назначений. Сотни оттенков добавляет это в охоту на красного зверя. Лесостепь с её рельефом – дивная палитра для смешивания этих красок. Сколько разочарований рушится на охотника, если не продумал, не рассчитал, не подошёл творчески к Её Преподобию – Норе… И тут только опыт, дни, когда сгребалась с головы шапка и ударялась сгоряча об землю по причине, что рыжая предприняла такой ход, который и предполагать-то до охоты было невозможно. Разные это случаи: или она выскакивала из отнорка, на который охотник и глазом не вёл, настолько он был убог и невзрачен, завален снегом, закрыт травой. Или она, перевалив первый бруствер, резко поворачивая вбок, уходила, только изредка показывая кромку спины. И корит себя, и горюет охотник. Не единожды назовёт себя отъявленным чудаком – встань чуть выше,– и лиса была б твоя! Ничем не застило бы её! Или подшумел. Того хуже – показал себя зверю – и тот опять ушёл в нору, а нора та, как у чёрта хата – на половину холма – жди охотник! И всё одно к одному – вечереет, мороз, ветер. Молит норник – только б собака вышла. Благо им двоим, если уже в полной темноте будут брести они к станции, по дну оврага прячась от леденящего ветра, проклиная всё на свете. А придут домой, отлежатся и ждут выходного как манны небесной.

 

Да разве ж могли мы с ним усидеть в тот день, не проверив мою заветную, когда цинковый подоконник начал звенеть от капель дождя еще в 6 утра?! Вот только недобрый дёрнул меня тогда зайти, попутно, к одной, почти забытой одноходовке, времени казалось – вагон. Нора была – ничего доброго о ней не скажешь… Выход был еле заметен в бурой, почти чёрной траве. Лиса была там – Цыган сразу пошёл. Как сейчас помню, полез боком. Только боком и мог пролезть. Нора меловая. Я ещё помню, что за ним посыпался мел, вкрапленный в зыбкий грунт, он даже бусами висел на корешках растений. Как-то нехорошо мне стало от этих меловых манист. Ёкнуло сердечко… Уже через полчаса моя спина и всё остальное смотрели в небо, голова, как понимает Читатель, была засунута в нору. Я слышал звуки. Подземный лай где-то метра через два от входа, норники знают, полностью деформируется, превращается то в постукивание, то в кряхтение… И не каждый имеет талант слышать его, если собака далеко. Сколько раз я видел былинную сцену – Литвинова с прижатым к земле ухом, рассказывающего молодому, как работает его собака. Тот кивал, при этом не слышал ни единого звука, и на вопрос: «Ты слышишь?», глуповато извиняясь глазами, мотал головой. Мало того, Литвин до секунды знал, когда лиса пойдёт, поднимая руку вверх, заставляя слышать нас свои сердца.

 

Недоброе нависло над нами. Взяться за стенки этой зыбкой норы было нельзя – они дышали. Ударом руки можно было обвалить её свод… Это волновало. Тут могло быть горе. Цыган так и не вышел.

 

Была уже ночь, когда я бежал, оставив возле входа в нору бушлат. Даже если бы у меня была лопата, копать поздно, нужно ждать утра. Последняя электричка ушла. Я коротким путём, по полям и долам, добирался до конечной остановки троллейбуса.

 

Тот, кто с опупка был со мной, кого любили дети, кто пробирался к нам в ноги под одеяло почти каждый вечер и для приличия рычал, когда его шевелили ногой, боясь попасть на свой коврик, сейчас находился под толщей холма… В 2 часа ночи из дома я уже звонил Вадиму. Кому ещё, как не товарищу по норной охоте, мог я позвонить тогда? И он, голубиная душа, уже утром стоял со мной, ожидая первого автобуса на Ельниково. Только б не завалило, думал я, только б он был живой! Подлетели к норе в 7. Никого. Тишина, как с могилы. «Всё едино – я обязательно тебя выкопаю, Цыган!».

 

Нора- стала врагом. Такого грунта я редко видел – как в масло, лопаты входили в тот зыбкий мел. Взяв выше входа метр и начав капать первый шурф, мы тут же обвалили нору. Это была истошная работа. Опустились ниже пола, пробили лопатой ход, еле понятный – везде одна плотность. Тишина. Лопата не достаёт. Рискую – засовываюсь сам в эту зыбкость. Вадим начал второй шурф – выше. Соединились с первым. Место есть, копали вдвоём. До сей поры, этот меловой карьерчик, виден за два километра. Время не за нас. В три дошли до уровня пола. Вадим аккуратно прослеживает нору. Внедряемся в овраг – ещё 3 куба на гора. Пошёл мокрый снег. И кряхтели два человека в этом неуютстве, молча прислушивались. И сказал уже в сумерках Вадим: «Слышу»,– и не поверил я, глядел ему в глаза, вопрошая, и он снова сказал: «Слышу». Я расширил ход, скосив потолок, сунулся опять, «рискуя (да простит меня Читатель за расхожесть!) быть погребённым». И я услышал – был это не собачий лай, скорее отчаянный кашель… Пробив лопатой сколько можно, я увидел голову какого то опоссума – серая с белыми ресницами, она пыталась вытащить за собой тело. Кто это? Как сейчас помню, я даже подался назад. Лисий дух заполнил яму. «Цыган!»– крикнул Вадим, а я ещё присматривался к существу на дне несостоявшейся могилы. Первое, что я почувствовал – это страх в нём. Оцепенение, оно ещё было с ним, всё это он вытащил с того липкого мелового обвала. Он тихо стоял, опустив уши, горестно смотря на меня. Родной ты мой, что ж ты пережил за эти сутки! Приняв его, протерев мокрой травой, мы окончательно убедились: никакого сомнения – это моя собака. Массаж травами, наши причитания, бодрое похлопывание по его плечам, может, даже что-то из Есенина: «Не горюй! Всё пройдёт, как с белых яблонь дым!» – это мы тоже торочили ему в уши. И помогло! Сказалось! Сначала на мышцах хвоста. Он неуверенно, но через минуту уже обстоятельно, наяривал им, ни на шаг не отходя от меня, смотрел тревожно мне в глаза. 

 

И поволоклись мы втроём домой – Вадим, Цыган и я. Как мы были похожи тогда! Как три куска серой глины – два побольше с лопатами, кусок поменьше – не обременённый ничем, кроме разве мыслей о своём втором рождении. Сегодня те, кто с лопатами, сделали всё, что б оно состоялось. Не знаю я до сих пор, кого мы тогда спасали – Цыгана или себя? А на счёт церкви – что-то тот человек не понял. Католики на День Благодарения сидят со своими собаками на одних и тех же лавках под сводами своих же храмов. И будь то борзая, той-терьер, мой Цыган,– нет отличий. СОБАКА – МИР.                                                         Коломыченко М.А. 2010

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко

Коростель.
Изображение
На перепелиных охотах, на охотах по бекасу, по серой куропатке, по вальдшнепу в местах луговых, собака вдруг замрёт, ошеломлённо вылупится и начнёт какой то непонятный танец – нервный и горячий. Шея – гусачком, хвост – хлыстом. Бьёт носом, тараща глаза в одну точку. И ты уже и ежа начинаешь поминать не добрым словом. Но собака тронулась, пошла. Не часто она прижимает виновника сразу, обозначив его стойкой. Как правило, вам приходится поощрять собаку к более быстрым действиям. И тот поднимется, часто маша крыльями, опустив ноги, неуклюже разгоняясь. Поднимется достаточно удалившись от собаки, успев оградить себя своим уникально пронырливым ходом, свойственным, впрочем, всем пастушковым. Это – коростель В народе-дергач. 
Коростеля всегда несколько уничижали охотники. Это, скорее, бравур еще молодых моих собратьев. Называя коростеля очень обидно «вислозадым», подчеркивая его неуклюжий полет и абсолютную неспортивность стрельбы по нему, они, по сути, любят эту птицу. И всегда непохожая ни на что работа собаки по коростелю вносит новое удивление в прозрачный сентябрьский денёк. Пластика движений этой птицы уникальна, как и всё в этом мире. Коростель – великий ходок по травяным джунглям. Он просто течёт, пригибаясь, обходя, перепрыгивая, при этом, не теряя скорости. Он настолько полагается на свои ноги, что прижатый собакой в невозможную для его движения траву, не улетает, а затаивается,зная о своём медленном и неуклюжем вспорхе.И собака буквально вытаскивает его, живого и перепуганного ,с трудом пробишись к нему носом. И тут можно взять в руки и рассмотреть эту знаменитую птицу. Знаменитую, хотя бы потому, что дергач входит в ранг классических охотничьих птиц России. Знаменитую, хотя бы потому, что песня его, грела охотничью душу Некрасова в его Карабихе, Тургенева – в Спасском-Лутовиново, а Сергея Тимофеевича Аксакова – в далёких оренбургских степях, а потом в его родовом имении, знаменитом Абрамцеве. Грела до самой старости, когда мастер уже оставил ружейную охоту, слушал и лицезрел мир уже за удочкой. И что творил коростелиный бой в душе уже почти слепого мастера одному богу ведомо. 
Крупный самец коростеля от кончика клюва до хвоста – не более 25 сантиметров. Окрас самца чуть ярче, с более очерченными переходами, в основном, рыжих и бежевых тонов. Спина у весеннего коростеля цвета красно-ржавого железа. Освещенный вечерним солнцем коростель, выпархивает из травы, как спелая вишня. Подбой более спокойных бежевых тонов.Перо атласное, полированное,– наверняка, еще одна причина его скольжения в траве. Глаз – жёлтый, злой, двухцветный. 
Изображение
Натаскивая молодых собак в мае, дождавшись окончательного прилёта основной массы перепела, я с радостью слышал долгожданный клич коростеля. И если это случалось в каком-нибудь гулком уголочке овражистого места, и коростель оказывался недалеко, звук проходил сквозь меня. Казалось, еще немного, и слушать коростеля будет неполезно для моих ушей. Потому -дергач! Настолько бой коростеля проникновенно заборист! Слушая коростеля, всегда испытываешь чувство исконности звука, языческую музыку, фольклор Земли. Это один из тех звуков, без коего восприятие пейзажа среднерусского поля , болота ,луга- будет неполным. Еще одна Божья дудка! Редко, кто слышал другую песню коростеля. Как-то вечером я наткнулся на точок коростеля. Остановившись в месте, где только что слышал привычную песню дергача, увидел птицу, тотчас скрывшуюся в траве и начавшую издавать нежные, голубиные, урчащие звуки. Это было поле люцерны, и кроме этих птиц рядом других не было. Мне повезло – я стал свидетелем более сокровенной песни нашего героя. Такие вещи охотнику врезаются в память на всю жизнь. Редкий случай. 
Прилетает коростель,, вместе с перепелом. И я, невзирая на каноны , всегда пробовал молодых собак по коростелю.Обойти это роскошное действо ,наскучавшись в зиму по этой птице, по натаске -нет никакой возможности. Для этого нужна трава, по которой птице сложно будет от вас удрать, не показав себя при взлёте, и неумолимое слежение за вашим питомцем. Молодой собаке действительно нельзя давать копаться в следах. Но бой коростеля указывает его местонахождение до метра. Я подхожу. И с расстояния, позволяющего не спугнуть птицу, не допустив прекращения песни, смотрю реакцию молодой собаки, держа её на поводке. После трёх-четырёх подходов молодой вертопрах преображался, на морде появлялась тревога, нос, если потяжка ветра была ровной, постепенно начинал указывать направление, а глаза зрили в место, откуда исходил этот резонирущий треск. И на подачу птицы я посылал отрока, когда был уверен, что не подняться на крыло после этого броска, коростель просто не сможет.
Не долго наш герой будет так доступен. Ещё неделя и травы накроют коростелиное семейство быльями борщевика, непролазными кустами череды, да так что только издали можешь слышать ещё бьющего возле своего гнездового участка старого знакомого. И в это время редко, крайне редко можно поднять рыжего красавца. И не каждая собака может найти его в этих дебрях. А если и прихватит, и начнёт выбивать, и ты знаешь по рисунку работы- это он, и уже сам шумом ног, помогаешь выпугнуть и показать его, как поощрительный приз, коростель «отрастёт» от вас и с разворота хлюпнется на другой край болота. Но идти туда уже не хочется… Даже для очень приличной собаки поднять коростеля в такой чупыге – дело тяжкое,не благодарное ,хотя зачастую- определяющее качество вашей собаки. Тут нужна особая одарённость! И всё же -летняя натаска по коростелю ,достаточно тягомотна, неправильна, а значит, не представляет для охотника того особого эстетического интереса, когда чёткость и лаконизм действий - главное. Поэтому, не прощаясь мы говорим коростелю: «Доживём до августа». 
Коростель – неженка уходит с лесостепи к началу октября. Попасть на коростелиный пролёт- удача.. От своих охотников узнаю, что почти в городе, на пустырях -насыпало пролётным коростелём . Конец сентября – его время. Кинулся в пойму реки, ну, думаю, тут-то будет – и болота, и огороды, и поля с засорёнными закрайками – всё для него! Ан нет! Так, за весь день поднимешь двух, и то в местах гнездования тебе знакомой пары. И снова весть- возле Долбино в барсучке хлопцы нашли коростеля. Как на вальдшнепа, на эти высыпки надо натечь. Но «ищите – и обрящете»! И на охотах по бекасу или по перепелу, на забытом клинушке ячменя, в уголке поля возле квёлой посадки вдруг увидите вашу собаку,как гончую правящую след – и уж знаете это он – коростель. Большое это удовольствия, когда ваше охотничье чутьё обретает формы тяжело взлетающего, жирного, осеннего дергача. И не всегда вскинешь ружьё , вспомнив его майскую, могучую ,пронизывающую аромат луга,песню. Живи дергач! 

Коломыченко м. а. 2011

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко

  Охота с собакой
 В каждой охоте есть своя прелесть. Испытав многие из них, мы находим свою, нам присущую.
В ней мы ощущаем наибольшее слияние с жизнью. И эта охота живет с нами до глубоких седин. И в конце остается лучшим, самым значимым делом, кое было в нашей жизни. Не потому ли на выставках собак в Белгороде ли, в Москве, в Тамбове, куда заносят нас «собачьи дела», я вижу убеленных сединой мужчин, стоящих в стороне, наблюдающих наши бушующие ярмарки с залихватскими криками, объятиями, похлопыванием по плечам. Они с нами, только уже не шумят, они пьют этот воздух, воздух их молодости, когда проходили они в день километров тридцать, да не по полевым дорожкам, а по болотам, через овраги, по пашенькам с вывернутыми глыбами мерзлого чернозема. И все — для того момента, когда вдруг ниоткуда явится и замелькает заяц, и все замрет, а руки, глаза, голова начнут делать то, что нужно. И покатится русак через голову, а только тут ты начнешь вспоминать, как все это было. Как сдержал себя, как взял чуть выше, и только тогда нажал на курок. А сколько их уходило, по молодости, уходило бездарно — и зайцев, и уток, и бекасов, пока «зуб не появился». Пока в кулак себя не научился брать. И время подъема птицы начинаешь как бы растягивать, успевая и вскинуть, и понять упреждение; и при охоте на зверя учишься бить туда, где зверя еще нет, где только через мгновение он окажется. Владение ружьем — это для охоты важно, но сколько отличных стрелков бросали охоту, не дожив и до 30 лет, великолепных, ну просто изумительных стрелков. Почему? Как? По каким причинам? А нет вдуше чего-то, не зацепила охота до глубины, до потрохов. Не будет такой человек часами наблюдать бои турухтанов весной, не будет изумляться расцветке щегла — нашей, пожалуй, самой русской певчей птице, или полетом золотистой щурки в лазурном летнем небе.
 Молчит душа, не привязана, не тут ее пристанище. Не таков наш молчаливый наблюдатель, стоящий рядом с шумной толпой «молодых и рьяных», серьезно и зорко за всем наблюдающий. Для него это не баловство, не просто пикник на свежем воздухе, не просто выходной денек, для него это — Пасха, встреча с братьями, единомышленниками по жизни. Грустно все кончается, но как понятны ему радости молодых. Для них жизнь никогда не кончится, и правильно! Только тогда счастье наиболее полно. Пускай они не думают о грустном. Пускай они проживают жизнь под этим небом, наганивая гончих, натаскивая легавых, пускай жизнь их будет полна событий, настоящей дружбы, вечерних костров, пускай и они поблагодарят Бога за восторг и удивление устройством этого мира.
 Я тоже на выставке, узнаю старых знакомых, иногда с трудом, иногда сзади по силуэту. Появилось много новых, незнакомых, молодых. «Здравствуй, племя, младое, незнакомое!». Я не буду знать, кто они, какие охотники. Мне достаточно видеть их возле рингов своих собак.  Подходя к рингам легавых собак, вижу и свою стайку родных, дорогих мне людей. Мой ринг — это ринг собак породы пойнтер.
 Путь к породе у меня занял четверть века. Двадцать пять лет жизни ушло на то, чтобы ясно почувствовать, что это — моя порода и моя охота до скончания лет.

 

 Только в 42 года у меня появился мой первый пойнтер. До этого были и гончие, и ягды, и лайки, и фокстерьеры, и, наконец, ирландский сеттер. И только после этого судьба свела меня с пойнтером. Я понял, что именно пойнтер, именно эта спортивная короткошерстная легавая даст мне то, чего мне так не хватало. Хотя у меня была сука ирландка, работающая уже по любой дичи — по перепелу, по бекасу, по вальдшнепу, — но была какая-то неудовлетворенность, незаконченность, что называется «все было, но не по полной программе». Я чувствовал — не хватает страсти, экспрессии. И, наконец — пойнтер.
Неутомимый в десятый день охоты, как в первый, вожак, нацеленный только на охоту. Мощный, высокопередый, с хорошо наполненной головой, с достаточной губой, но
при этом элегантный, под кожей видна каждая мышца и жилочка, степенный, способный постоять за себя среди своих собратьев, страстный, пытающийся охватить все поля на охоте. Пойнтер — визитная карточка английского племенного собаководства, гордость заводчиков
Великобритании, шедевр, сравнимый по значимости с русской борзой, тоже национальной, но уже нашей породой. Данность! Как в песне — лишнего слова не выкинешь и не добавишь — все в нем, только не утрать, умей различить добрых собак, не навреди, береги это чудо.

 

 Охоту с пойнтером сравнивают с балетом (и это не для «красного словца»), только балетом страстным, не отпускающим вас зрелищем. Пойнтер заставляет вас быть в напряжении, он не оставляет вас равнодушным, с ним у вас нет времени на любование пейзажем, он вовлекает
вас в свою страсть. Вы — это он. Любуясь его ходом, вы несетесь по изумрудным полям. От ваших ног взрываются лужи. Это вы легко «съедаете» расстояния. Вам подвластно пересечь любые просторы. Пойнтер, и только пойнтер! Только он дает ощущение полета. Бог увидел,
насколько человек слаб, поэтому дал ему собаку. Легашатнику он дал пойнтера. Какие только нагрузки может вынести это животное! Каким сильным он может быть— диву даешься! И это только половина чуда под названием «пойнтер». Бог снабдил этот организм, уж точно,
нечеловеческим чутьем. Чудо происходит вдвойне, когда это животное на всем ходу вдруг замрет, вытаращится в одну точку, и «умрет» в стойке. Поют птицы, качаются листья, шумит трава, а посередь всего этого — мраморная статуя животного изумительных форм, черного или белого с красным, или белого с черным цветом. Он замер. Голова в небо. Ничто не говорит о том, что это живое существо. Такого не может быть? Бывает, и в день раз по сорок.  Увидев все его тщения, а потом это моление, будешь из последних сил волочиться в другой конец поля, чтобы ближе увидеть его глаз, воззрившийся в стерню, чтобы, дотронувшись до него, избавить его от этого страдания, и чтобы потом его уважать за ту страсть, которая живет в нем. И каждый раз, сколько бы лет мне ни было, сердце мое забьется, и я с придыханием начинаю подходить. Вижу каждую жилочку от головы до хвоста, лапу, поднятую, будто у пианиста — вот-вот ударит по клавишам. Нет, братцы мои, это зрелище только мертвого не тронет. А кого не тронет — пропащая он душа. И, наверное, грех на нем какой-то, что называется «чакры его закрыты». Жаль мне его до слез.
 Я подхожу, легонько посылаю собаку, и изваяние, не опуская головы, плывет рывками по озимым. Одинрывок, еще, еще, еще… Поднимается птица. Собака вздрогнула, проводила взглядом. Ослабла. Спасибо тебе, пес. Спасибо. На какие концерты мне ходить, если бы не ты? Где еще я бы испытал это? И опять запели птицы, зашумели поля, облака плывут по небу.
 Все это на время исчезло — были только собака и я.
 Проходят годы, и ничто не меняется. Ощущения не меняются — выше страсти нет (женщины — отдельная тема, это уже совсем другая история).
 Пойнтер не может быть нерабочим в руках охотника. Он может быть высокого разбора, как хорошее ружье, или нет. И тут уже интеллект охотника, его культура, его знание племенного дела — только они подскажут, какую собаку стоит держать всю жизнь. Но суть остается та же: если сердце бьется, «зажигает» собачка плюс чутье — его Величество, моя собака! В это входит, как минимум, еще двадцать качеств пойнтера. Но это тонкости, в которые я не буду вас посвящать, которыми я не хочу надоедать вам, уважаемые читатели.

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко

Моя охота

 

Михаил Александрович Коломыченко

 

Белгород, 2008

 

Охота, охотник... Его охота... Что таится в словах этих? Надо ли объяснять это тем, кто не мыслит себя без горизонта, за которым, если пройти еще немного, обязательно будет такое место, от которого захватит дух, и как в юности сердце забьется от счастья бытия, вместе с травами, со всеми тварями божьими, с ветром, с небом, всегда разным, с землей, где ты родился.

 

Моя охота зачалась в суходолах, вбиравших в себя множество овражков, балочек, отороченных непролазными посадками лоха серебристого, акацией или жиденькими тополями с каким-нибудь кустарником.

 

Что за чудо эти балки, поросшие весной земляникой, чабрецом, душицей, так что ногу не высунешь, потом зверобоем, бессмертником и всем тем разнотравьем, по которому ступали ноги наших предков. Не тронутые заповедные кусочки Земли. Духмяные, прогретые солнцем, они втекают в обширные лога, одна из сторон, как правило, покрыта лесом – дуб, орешник. Если лог покрыт лесом с двух сторон, то обыкновенно по его дну найдешь воду – болотину с ваннами в грязи от боков кабана, а по закрайкам леса осенью обязательно найдешь кляксы вальдшнепа - северного гостя. Болотце превратится в ручей и уже в долине, на просторе между купами ив, заблестит речка. Скорее речушка, пускай это будет Короча, хотя их множество в моей лесостепи: Коренек, Везелка, Ворскла. Вяло они текут летом и только весной выходят на простор луга. Короча интересна своей широкой поймой, по краям которой идут самые большие тяжи леса. Это чистые дубравы, перемежающиеся с кварталами лещины, клена. Они и дают пристанище кабану, косуле европейской, оленю. На протяжении всего леса по краям дубрав расположены поля люцерны, пшеницы, кукурузы. Эти места, как никакие другие, напоминают охотничьи угодья Франции, Германии. Схожесть сейчас добавляет правильное и качественное ведение охотхозяйства «Междуречье».

 

 С рейсового автобуса можно увидеть пасущихся оленей, косуль. Европа! Идиллия для цивильного охотника. И мы вот-вот доживем до фетровых шляп, клетчатых пиджаков, альпийских гетр. Охота с вышек осенью и зимой, охота на трофейного козла косули, охота на реву, где собирается до 15 оленей кряду. Эти охоты позволяют испить просто густой настой из кубка охотничьей страсти. Впечатление действительно остается в чистом виде, не нарушенное долгими переходами и сопутствующими «тяготами и лишениями». Это как торжественное театральное действо. Вы становитесь участником самых важных событий в жизни животных – турнирные бои. Именно слово «торжественно» подходит к этим охотам, но продолжим путешествие по самым вкусным местам нашего края.

 

Снова выйдем из леса, оглядим окрест и, если это будет зима, то в сумерках, при чистом звездном небе, находясь на взлобке, охотничий взгляд безошибочно узнает, угадает в дальней, как бы вьющейся точке, мышкующую лису. Сколько веков живет этот зверь бок о бок с нами, как великолепно он приспособился к этому соседству, мало того, как процветает этот вид, диву даешься, на охоте с гончими – это первый трофей.

 

Поголовье собак породы русская гончая у нас одно из самых многочисленных в стране. Порой удивляешься – держат этих собак и те, кто пропадом пропадает весь сезон в полях и те, которые два раза в сезон выходят в поле, но собак этой породы держат. Это действительно наша национальная порода. И если русская псовая зиждется больше возле столиц, то в провинции правит бал русская гончая. Слава гончей! Слава лисе! Сколько страсти, сколько жадности вызывает этот зверь в душе охотника! Кто, как не он, из постороннего зрителя в одну охоту может сделать завзятого охотника. Кто, как не он, может заставить забиться сердце видавшего сотни охот пожилого человека.

 

Пойма реки, камыши.… В них отъем с жиденькими вербами, гончие ревут, глаза всматриваются до слез, если лиса будет, то только в этом проеме, будет не долго, пройдет в секунду, иногда как из пращи, ружье на изготовку, сердце бьется ­– в ушах слышно. И она появилась… Рывками, прислушиваясь, по краешку, еще не выходя на чистое. Отвернулась. Ружье вскинуто. Удар. Осталась на месте. Господи, слава тебе! Вишневая, темная с черным брюхом, лапами, какая красавица, по крупу снежком посыпана. Поднимаю, нюхаю, и пахнет свежо зверем и снегом. Зима. Лежит красная лиса, крутятся красные от вечернего солнца собаки, камыш стал почти оранжевым. Господи, слава тебе!

 

Для городского эта охота не доступна. Традиционно не держат у нас собак в городе этой породы, кроме самых истых, таких как Александр Кузнецов, рафинированный охотник, мастер, которого  трофей интересует поскольку «конец – делу венец», но само дело­ – гон – он может слушать его часами, разбирая все тонкости и прелести, а «на номерах» стоит, как всегда, его друг Дядьков, который тоже не без сожаления прервет гон выстрелом после того, как русак выкатит почти к его ногам. 

 

Милые люди, именно вы не прерываете традиции, несете эту культуру. Любой народ красив именно таким, казалось бы, незначительным знанием, умением, в этом смысле – это умение наганивать гончих, знание повадок лисы, зайца, по большому счету, умение думать, как эти звери. Моменты перевоплощения здесь явно присутствуют. Это и есть часть охоты – почувствовать и себя частью природы. С.Т. Аксаков, описывая жизнь бекаса или гаршнепа, так знает их, что уже, кажется, точно ходил между болотных кочек вместе с ними. Николай Зворыкин, уникально описавший жизнь волка и имеющий на своем веку не один десяток этих хищников, наверняка сам думал как этот зверь, был в шкуре то переярка, то вожаком стаи. Какое же это удовольствие – походить волком по лесным мхам и лесным травам, поспать со своими собратьями под звездным небом.

 

Волк в область заходит с Украины, на севере – с юга Курской области, охота имеет спорадический характер и производится избирательно – там, где хищники явно обосновались. Допускать этого, к сожалению, нельзя, а жалко. В Англии этого хищника нет 100 лет, в Европе последнее пристанище – Альпы, немного в Испании, а мы еще можем себе позволить, сидя ночью на краю села, ожидая рыжую, вдруг увидеть собаку. Да это же волк! И, как Коля Ростов, попросить господа, чтоб он вышел ближе к тебе и чтобы лисья нулевка достала серого. Почет и уважение было бы вам обеспечено на годы вперед, если утром селяне во дворе вашего дома трепали за ухо матерого.

 

Но вернемся к лисе. Ее однозначно много, сезон охоты продлевается до конца февраля и тут – норные собаки. Кто-то скажет: «проза, никакой романтики». Но представь, уважаемый читатель, за окном тихо падает снег. Начался он еще ночью, спешить никуда не надо. Проверять норы  с верным спутником Фоксом или ягдтерьером надо часов с 10. Снега много. В поле ни строчки. Подойдя к оврагу, я был «в мыле», спустился вниз и, пройдя чуть ли не по пояс в снегу километра два, отдышавшись, приблизился к норе. Со дна оврага подниматься не было сил. Нора была у верхней кромки оврага. Собака бросилась в нору. Времени занимать позицию просто не было да и не за чем - я был в маскхалате. Я просто стоял и ждал. Отнорков снизу видно не было, все белым бело. Я знал, что лиса может пойти буквально к моим ногам. В стволах была четверка и четыре ноля в контейнере – до норы было далеко. Возможности бить в высунувшуюся из норы лису у меня не было. Я рассчитал: или надо бить под ногами, или далеко. Первая лиса потекла вверх быстро, как будто не было рыхлого глубокого снега. У меня было время для прицеливания. Возле самого края, секунда – и она исчезнет, я ударил нолями. Всё – лисы нет. Собаки тоже. Жду. Сердце стучит: попал? Нет? Лис крупный, неужели ушел? Не может быть – время для прицеливания было. Собака в норе. Надо стоять, не дергаться. Февраль. Лис в норе – по две, по три. Свадьбы. Как из рогатки камень, вниз, ко мне под ноги, не касаясь земли, летит лисичка, в двух метрах проскочив мимо меня, летит на противоположный норе склон. Бью. Так же, в самый последний миг, на наддуве. Виден один зад с хвостом. Одежда не позволяет прицелиться быстро, всё, как в замедленной съемке, миг – и только белый наддув снега. Ан нет! Выстрел. И тишина. Цыган выскочил по следу второй так же мимо меня. И опять тихо. С какого то рожна надел ватные штаны, они намокли и замерзли. Ноги перемещаются с невероятными усилиями. Пру за собакой. Выползаю из оврага – ни собаки, ни лисы. Иду по следу. Кровь. Возня. Слава богу! Еще не вижу, но уже знаю – одна готова. Собака лает, терзает. Подбадривая издалека, хвалю. Надо опять в овраг за первой. Уже ничего не хочу. Вечер. Обдирать некогда, кладу в рюкзак. Лисичка аккуратная, яркая, мех ровный. Скатываю в овраг и на четвереньках выхожу на след первой лисицы. Кажется, собака уже не рада прыгать, как кенгуру, из этого снега. Вторая лежала сразу над срезом, напротив норы. До трассы надо было еще идти 4 км, и была она опять же на противоположной стороне оврага. Ночью меня подобрал на трассе божественной души водитель КамАЗа. Из-за мерзлых ватных штанов я не мог сам к нему забраться. Вид был достаточно беспомощный. Кое-как я втащил себя, собаку, рюкзак с двумя лисами и ружьё. Тепло и запах солярки показались мне елеем. Глядя на своего спасителя, я видел некоторое свечение у него в области стриженой макушки.

 

Надо ли говорить, что такие охоты не забываются, хотя они похожи зачастую на военные действия. Зато на следующий день (только к вечеру!) я, размяв тушки этих лисиц, снял шкурки и с удовольствием разобрал причины, столь для них губительные.

 

Нет, господа! И в этой охоте достаточно поэтики, правда, несколько героической.

 

Заяц русак. Зверь. Неохотник скажет: Какой зверь? Что вы мелете? Зайчик? Нет, дорогие мои, – это зверь, настоящий, сильный, умный, красивый. Стоит рассмотреть заднюю ногу крупного русака, мощные мяса, сухожилия-тетива, расставленные пальцы с когтями. Ох, как бы я не хотел, чтобы подраненный русак, не правильно взятый за перед, сделал толчок такой лапой. Нет, друзья мои, это зверь. На красоту рубашки мало кто обращает внимание, но я попрошу вас, добудете русака в декабре уже по морозцам, разложите его на белом снегу или на соломе, растяните его во всю длину. Душа у зайца, как дорогая рысь, расписная голова, золотые волосы по черной спине, белоснежный подбой, венчает это все изящный хвост, а голову – великолепные уши, это целое архитектурное сооружение, куда там Гауди. 

 

Охота на русака не бывает скучной. Есть в этом зверь такая охотничья манкость, манкость такой силы, что не может не забрать. И самотопом, и с гончими. А после порошки! Мать родная!! Утро. Будильник прозвонил в 7 утра. Снег начался еще в полночь, сейчас уже чуть плывут снежинки. Через час пересекаю первый малик, заяц с жиров уходит в посадку, вижу еще один след, но с первого не схожу и целенаправленно иду рядом – только бы не лег в посадке – уйдет и не увидишь. Только до теплой лежки дотронешься рукой. Так и случилось. Заяц сделал скидку и ушел в непролазные кусты головки оврага. Я уже знал, что видит меня, слышит и уже наготове или, хуже того, уже не торопясь, улепетывает от греха подальше. Обошел весь околоток, снег свежий, нетронутый. Все видно издалека. И вот он – выходной след с резко очерченными комьями снега. Они только что легли. Заяц спокойно уходил в долину реки. Молю бога, чтоб не залег в следующей посадке. Переходит посадку и дует в болото. Странно, пройти его он не сможет, речка пересекает всю болотину, вода еще не замерзла. Где ляжет? В болоте мокро – не может лечь, просто негде. Чепуха какая-то. Но след прямиком идет по мокрым болотным кочкам. По-над краем делает скидку. Всё. Сейчас ляжет. Погода мокрая. Ляжет. Уже лег? Может опять смотрит на тебя? Нет. Проходит своим ходом. Опять скидка. Сердце стучит. Парадоксально, но он пошел в болото. Дальше – еще глубже. И я знаю, что если он поднимется, то поднимется в ближайшие 5 секунд – ведь я оглядел кромку болота – выходного следа не было. Он в болоте, время опять растягивается, сердце стучит, глаза всматриваются в каждую кочку. Вот он! Я вижу начало движения. Это самая главная гарантия, что заяц будет твой. Не прозевать. Успеть вскинуть. Нужно время или заяц отрастет в секунду и будет поздно. Пах! Через голову. Лежит. И кажется просто: шел по следу, заяц выскочил, ну и добыл, но это был, пожалуй, самый легкий случай. Нюансов, которых может преподнести при охоте этот зверь, великое множество и именно за это его почитают охотники. Кулинарную ценность этого животного я опускаю. Для меня этот вопрос решен давно: рагу из зайца – самоценность. И все. И достаточно. Теперь можно и на небо посмотреть, и мерзлую вешенку пособирать и синицам-ополовникам удивиться. На душе радость, легкость. День сорван. Отличный день.

  Охотничьи рассказы Михаила Коломыченко

М.А Коломыченко, г. Белгород

 

КРАСНАЯ ДИЧЬ

 

Легендарное семейство бекасовых. Дичь. Красная дичь. Самая, пожалуй, яркая группа охотничьих птиц по всем параметрам. Во-первых, по трудности добывания, по красоте, как полета, так и самих птиц, по сложности поведения. Всё им присуще– и весенние тока, и ритуальные бои, и токовые полёты в антураже прекрасной какофонии звуков нашей весны, блеяние бекаса, урчащее хоркание вальдшнепа, недовольное окание дупеля при подъеме. Сколько красивого в этом семействе. Сами они, от головы до ног, это буквально произведение ювелирного искусства. Если взять голову, одну голову вальдшнепа и отлить её в металле, она украсит любую посуду, посох, раму, трубку. Голова вальдшнепа особенно красива из всех бекасов, наиболее рельефна . Череп сложной формы, глазницы вынесены ближе к затылку, чёрные как сливы «оленьи» глаза. А цвет пера! Кофейный, чалый, шоколадный верх, бежевый подбой- тельняшка. Гордая осанка как у воркующего голубя. Не знаю, кто останется равнодушным. И бекас, и гаршнеп, и дупель ни в чём не уступают главе семейства. Они только чуть изящнее, что так и просятся на какую-нибудь старинную немецкую гравюру для оформления сочинений Брема. Каждый из них, повторенный в точности на листе бумаги, явление законченное, целостное. В этом убеждаешься, рассматривая графику Таниклиффа. Не оторвёшься! 

 

Анималистика – отдельная тема. К ней прикасались с любовью и страстью такие мастера, как Рембрандт, Рубенс, Снейдерс, Дюрер. Один Дюреровский знаменитый заяц или подорожник с мятликом чего стоят! Микрокосмос. Тот, кто удивился малому– кусочку земли 10 на 10 см – велик, и сделал он это от радости бытия, от счастья, что и он вместе с эти мятликом, с этим подорожником возник в этом мире и поёт свою песню.

 

Вальдшнеп – пролетающий кулик в нашей области. У нас его можно встретить уже в конце марта на припёках северных склонов, в садах. Токовой полёт самцов начинается в начале апреля. Особенно тяга вальдшнепа хороша по первому настоящему теплу. И если застала северного гостя такая погода у нас, он и покажет себя по-настоящему, и явит силу своей страсти так, как он это делает чуть позже, но уже у себя, на родине, там, где у него «червовый», настоящий интерес, там, где у него свой гнездовой участок, с уже веками намеченными местами пролёта. Наши охотники застают начало брачного периода этой птицы. Это его распевка, разминка. Хотя уже и спаривание, и бои петушков – всё уже присутствует в наших лесах.

 

Мне очень повезло – я действительно видел своими глазами драку, шумную драку двух самчиков вальдшнепа. Причем, сначала я её просто услышал, а потом, повернув голову, увидел двух рьяно наскакивающих друг на друга птиц. Это было возле села Головчино. Время и погода совпали, и тяги были изумительные. Охота на вальдшнепа проста: в наших местах нужно знать районы наибольшей концентрации этой птицы, места полёта самцов в поисках самки, определять ещё издалека, по урчащему хорканию, откуда на вас наплывает вальдшнеп. А потом всё дело в ваших руках, господа охотники! И в дрессуре вашей собаки, которая просто обязана вынести и положить у ваших ног этот замечательный трофей! После того, как он, уже в потёмках, свалится с вечернего неба после вашего выстрела. 

 

Наступает май, и всё. Нет дорогого гостя! Ах, как жалко! До осени не увидишь его в наших краях. Но как дорого драгоценное сентябрьское утро, когда из кустов, с шумом поднимется рыжий красавец! И даже если ты не успел даже вскинуть ружьё, а собака не прихватила, на лице твоём улыбка. Здравствуй, вальдшнеп! Здравствуй, гость дорогой! Без тебя, без птахи малой, насколько бы жизнь была скупее! Нас не будет, а твои дети всё так же будут с шумом подниматься из кустов, только уже не из-под наших ног, только уже не из-под наших собак. Но восторг этого охотника и мы будем чувствовать. Хотелось бы. Будем. Будем.

 

Вальдшнеп – самый крупный кулик из семейства бекасовых. Второй по величине – дупель. Но это не умаляет его охотничьей славы и известности. Некрасов, Тургенев, Аксаков, Толстой, Бунин, Левитан, Куприн – да кто только не понимал эту охоту! И сейчас эта птица на состязании легавых собак объединяет людей со всей нашей страны. Они съезжаются под Рязань, под Владимир, база наполняется шумом. Опять ярмарка, опять душа поёт! Год люди не виделись. Расспросы, смех. Тут же оценка собак, пока «на глазок» – завтра в поле всё будет ясно. Профессор из Москвы, сантехник из Белгорода- парадоксально, но как они интересны друг другу, с какой завистью первый смотрит на собак второго, потому что именно его собаки стали чемпионами этих состязаний. И всему причина – дупель.

 

Птица, размером со скворца! И он вполне обошёлся бы без людей, без всего этого шума. Но надо потерпеть, пройдёт неделя – и всё утихнет. Наступает пора цветения, пора гнездования. Люди уходят с лугов. Время покоя воцаряется над болотом. И для охотников наступает время, когда нужно отойти от дел охотничьих и ждать открытия нового летне-осеннего сезона. Раньше в России сезон начинался с Петрова дня, сейчас ГД-то с 10 августа. Именно в это время нужно выходить по дупелю. Птица рано уходит на юга. Хотя два его собрата, бекас и гаршнеп, ещё три месяца, до белых мух, будут радовать и оживлять сначала зелёные, потом бурые, седые болота. Дупелиные тока издревле хранились в тайне. Помещик не позволял производить на дупелиных токах частые покосы . Вообще старались меньше беспокоить птиц. Ток оберегался. На току, если и охотились, то брали самую малость петушков дупеля. Как правило, «угощали» этой охотой дорогого гостя. Но это в старину, сейчас охота на току запрещена. Мой сын, будучи на наших северах, нашёл такой ток. Подготовив шалаш для охоты на тетеревином току, он поздним вечером решил запечатлеть дорогу от бивака до укрытия, чтобы утром, не дай бог, не проскочить его спросонок. Нашёл шалаш и вдруг услышал перезвон колокольчиков – звенящий звук далёкой-далёкой тройки. Сашка рассказал мне всё это, и я сразу понял, что это дупелиный ток. Я вспомнил как днём именно в этом месте сганивал дупелей, а они неукоснительно возвращались на это место. Для нас, «степняков», это было событием. 

 

В нашей области дупель появляется в начале мая, а то и позже. Выбирает места мокрые, обязательно с хорошим травостоем. Как место для глаза приятное и влажное, так жди дупеля. Осенью сезон охоты на эту птицу короток – 2-3 выходных, и смотришь – а птиц-то и нету. Ушёл, скатился дупель вниз, уже в Краснодаре. И там долго не задержится. Такой характер. Уж больно нежен. Но горевать незачем. Его Величество бекас подрос, окреп, весь стал на крыло, и по первым уже холодным утрам самое время взять собачку. При этом собачку воспитанную, культурную, «в руках». И тихонечко, не спеша, дождавшись ветерка, походить по болотцам. Шикая, чуть одёргивая своего товарища с кожаным носом, давая ему понять: «Тише, тише, друг мой, птица – строгая. Ты потихонечку дай мне знать, где она, укажи, где она, я изготовлюсь». Встану на две кочки или лучше опущусь в бочаг, и, когда ты его стронешь, я постараюсь прервать его полёт-молнию. И он с брызгами солнца ударится в синюю лужу в изумрудной раме, и будем мы с тобой счастливы. Я обниму тебя, расцелую, хотя ты вырвешься и воззришься в новые просторы. Дон, нет в тебе чувства меры. Какой якорь к тебе надо привязывать, чтобы умерить твой пыл. 

 

Полёт бекаса быстр. Он возникает и отрывается от вас в секунды. Поднялся не близко – шансов его взять почти нет. Исключение могут составить птицы, одиноко сидящие в большой траве. Только тут можно увидеть классические степенные работы. Но луг кончился, начались голые кочки, грязь. И тут уж будь готов проститься с половиной патронташа. Это так называемый «грязевой бекас». Работы по нему действительно спонтанны и тягостны. Но отказаться от антуража, от этих великолепных декораций?! Камыш, уже бурые листья кувшинки, лужи с облаками, чистейшая вода бочагов. 

 

4-5 бекасов достаточно. Больше не надо. Тяжёлый их букет у меня в руке. Я любуюсь их длинными носами, серой ручейчатостью по белым бокам, оливковым ножкам, бежевым запятым по тёмно-серой спине. Всё приспособлено для жизни в болоте – длинный нежный клюв, который, как зонд, ощущает самые малые вибрации от насекомых, в меру длинные ноги как раз для глубины тех луж, где он водится (рис. 4). Смешно и непонятно не-охотнику видеть мой восторг от этой птахи. И как мне объяснить, что это «вещь сама в себе» Это законченное произведение творца. И что бы не придумывал человек – классицизм, импрессионизм – всё это уже существует в природе, все сочетания цветов, все формы, какую не выдумай,- уже есть, в океане у какого-нибудь моллюска, или на конце усика бабочки, или в этой чудо-птице бекасе. И в сочетании этих цветов он неповторим, он – явление . 

 

К счастью, я не одинок. Всё, о чём я только что вам поведал, так же уже было в этом мире, под этой же луной. Гоголь Николай Васильевич восторгался рассказами Аксакова о каком-то малом кулике-воробье. Гоголь! Этот великий мастер с великим интересом и наслаждением прочитал статью о какой-то малой птахе. Он просто завалил Аксакова хвалебными письмами. И это – закон: увидел в малом, всё то же – в большом. 

 

И вот похолодало. Хрумтят закрайки поутру, в обед они растают. Пригреет солнце, и всё будет, кажется, по новой, как вчера. Ан нет! К вечеру холодно в болотах. И нет того изумруда, всё больше красный цвет в разных ипостасях вокруг тебя. Бекас потяжелел. За две недели набрал тело. Две птицы – это отличный ужин для двоих. Под красное винцо, «с устатку», с потрошками.! В это время класть бекаса в рюкзак или в карман не рекомендую – так и расползётся жирное пятно. В ноябре бекаса, если бы не белое брюшко, не отличить от дупеля. Да того уже и след простыл. И скорее египетские пирамиды плывут под его крыльями. А до их появления летел бекас просто над пустынными берегами Нила, и, я подозреваю, не печалился по поводу этого.

 

И вот еще один гостёк на пороге к нам. Не даёт отдохнуть. Гаршнеп. Самый мА ленький куличок из породы «красная дичь». Поскрёбыш в семействе бекасиных. Маленький, изящный, как бабочка, не справляющийся с порывами ветра, который, чуть не так, и относёт его, бедного, в сторону, кинет, как конфетный фантик. И как правило, именно порывы ветра бывают причиной промаха по этой птице. Вскинешь, наладишься, какой там! Только головой поведёшь. Эко тебя, милый, занесло. Не беда. Гаршнепа приходит много враз. Ходить надо не спеша, протаптывая одну поляну раза по два, зная: ещё и ещё будет! Крепко сидит, пока не наступишь, не сорвётся. Охота в наших краях начинается на эту птицу числа с двадцатого сентября. И чем этот гость драгоценен? До декабря при тёплом ноябре может сидеть у нас. Странно- самая маленькая птица из семейства, самая нежная, казалось бы, а вишь ты, и вальдшнепа уже нет, и дупель удрал, и бекас отошёл. И уже охота по зайцу, и лисица выкунила, и уже думаешь «прощай, год, весну будем ждать», на руках рукавицы, шапка- один нос торчит.Ветроган- домой! Пропади всё пропадом! И тут из-под ног поднимается один, другой, третий гаршнеп! Бог ты мой, да как же вы тут ночуете, птицы дорогие?! Пора вам, пора. Улетайте. Ждать будем. И целый вечер в глазах стоят эти «крайние» гаршнепы. Завтра их уже не будет. Куда! Выйдешь через неделю и тут увидишь– всё, сегодня их уже нет. 

 

Прощай, честное семейство! Прощай до будущей весны. Ожидая вас, многое перетерпим. Ваш прилёт стоит того

  Отрывок рассказа Н.В. Островского " АЛТАЙСКАЯ БЫВАЛЬЩИНА "

Часть I.

 

...Друзьями-охотниками были у Ефимыча два немца  ,которых в этих местах проживало немало, Костя Бейман  и Гука Табберт . Остальные ,которых промелькнуло бессчетное количество ,в их компании не удержались :были они или  уж слишком жадные до "мяса " - а таких Ефимыч не любил ,-или подкаблучниками . А какой из подкаблучника охотник ,если он и до охоты ноет ,мол,жена недовольна и не пускает , и на охоте ,едва приехав , уже чуть не сразу зовет обратно ? Для хорошего охотника поставить жену на "место " - едва ли не первое условие ; на охоте человек отдыхать должен ,а не переживать и нервничать . С Гукой и Костей Ефимыч как раз отдыхал душой ,и разговоры их могли не прекращаться часами ;а какой смысл в друзьях и компаниях , если надо следить чуть не за каждым словом ,боясь ляпнуть лишнее ?  Словом, были они  охотниками заядлыми ,а другие -так себе ...  Из заядлых был в этих краях ,правда ,еще не всеми забытый Шатабай ... Но его лет 15 назад похоронили ... Кстати , с Турой (горой ) и Шатабаем связан в биографии Ефимыча  занимательный эпизод ...                         В числе "прицепившихся " поехал с ними на Туру Лешка Бородюк - совхозный  тракторист ,живший по соседству . В охотниках не числился , но ружье ,как и у большинства других ,было.  
  - На архара хочу попробовать , Ефимыч ,- пояснил он . Ну что до архара -ему еще стрелять и стрелять. Этого Ефимыч объяснять не стал , а только пожал плечами :мол ,поехали ...    На Туре в первый же день у костра ,когда все  хорошо закусили и так же хорошо выпили ,стал Лешка ни с того ни с сего -буд-то муха какая его укусила - поддевать Ефимыча . А надо заметить ,таких,кто выпив рюмку-другую ,начинал дурковать, Ефимыч не любил и второй раз в компанию не брал ... С Шатабая и началось . Гука и Костя вспоминали какие-то эпизоды из прошлых дней , восхищались ,как всегда ,стрельбой Ефимыча , а Лешка встревал и бурчал что-то про то ,что,мол,да ладно вам про Ефимыча - вот Шатабай был охотником ... Костя и Гука каждый раз обрушивались на него и даже незаслуженно костерили Шатабая . Лешка замолкал ,но через какое-то время опять встревал с Шатабаем ... Ефимыч раз стерпел ,два ...  Потом глянул жестко в упор на Леху и, взяв пустую гильзу ,предложил :
  -Давай на спор : в эту гильзу на лету я попадаю с двух выстрелов ...
Не ощутив подвоха , Лешка ухмыльнулся :    - Давай !
А тогда Ефимыч добавил :
 - На жену ...
 - Чего -"на жену"?-не понял тот.
 - Спорить будем на жену ,- растолковал Ефимыч . - Если попадаю , то я с твоей женой ... А если не попаду ,тогда ты- с моей...
Костя с Гукой чуть в ладоши не захлопали :
 - Ну что, струсил? Ну тогда заткнись со своим Шатабаем .
 - Давай,- неожиданно согласился Бородюк ,- только бросать буду я ...
Поднявшись под смех и шутки Гуки и Кости ,они переступая через пустые бутылки, отошли от дерева ,под которым сидели, на каменистую площадку метрах в десяти . Ефимыч вложил в свою курковку два патрона и опустил стволы к земле . Про второй выстрел сказал так ,на всякий случай :хоть и не сомневался ,что попадет с первого ,но все-таки ...
 - Ты смотри вверх подбрасывай,-потребовал Гука ,- а то зафиндилишь по прямой ...
 - Мы договорились бросать, а не подбрасывать ,-заспорил тот.
 - Бросай,- прекратил их спор Ефимыч.
Лешка ,скосившись на спущенные курки и пущенные к земле стволы ,усмехнулся :он вообще-то этого не требовал ... Но ведь не ему ,а себе Ефимыч усложняет задачу ...
 - Готов , Ефимыч ?-спросил Костя.
 - Готов.
Костя поднял руку и тут же дал Бородюку отмашку :
 - Кидай!
Что Лешка не был из благородных ,выяснилось разу :гильзу он бросил по очень низкой траектории и изо всех сил ...
_________________________  ( продолжение следует )
Часть II.
Все дальнейшее произошло -по понятиям Лешки – самым невероятным образом. Из-за спины , где чуть сзади стоял Ефимыч ,мгновенно грохнул выстрел ,и гильза ,едва вылетевшая из Лешкиных рук, была мощным ударом подброшена так ,что,завертевшись , поменяла направление ... И в ту же секунду по ней ,еще вертящейся ,пришелся второй пучок дроби ,так что она опять, закувыркавшись ,изменила свое движение ...
Леха недоуменно повернул голову в сторону визгливо торжествовавших Гуки и Кости , растерянно глянул на хладнокровного Ефимыча ; он в самом деле не понимал : как можно оторвать от земли ружье ,взвести курки , дважды прицелиться и дважды выстрелить за те доли секунды ,когда он после броска еще,кажется,и руку не успел опустить ...
– Ну что,съел ? -строго спросил Ефимыч .
Тот растерянно пожимал плечами и лепетал насчет того,что ну ,мол, пошутили ... Ефимыч молчал, а Костя с Гукой весь вечер хохотали и настаивали : спор был не шутейный , а всерез... И когда вечером следующего дня , вернувшись в совхоз ,подъехали к Лешкиному дому и стали выгружать его с охотничьим барахлом ,вышла на шум машины жена ...
– Рая ,-ехидничал Костя ,-придется тебе с Ефимычем разочек ...– и он лукаво подмигнул ей.
- Чего -" разочек "? - не поняла она . Баба шебутная ,веселая ,она в доме своем была полной хозяйкой , да и на людях за словом в карман не лезла . И пока Леха бурчал про "спьяну " да "сдуру ", Костя вкратце и объяснил ей суть дела .
Сообразив наконец ,в чем дело ,она изобразив полное недоумение , подошла к кабине  и спросила :
 - Ефимыч ,а почему тогда " разочек" -ведь ты же два раза попал ...
Под этот дружный смех они и уехали , оставив Лешку оправдываться ...  


Переход по рубрикам

Самые популярные



Сейчас на сайте

На сайте 1 гость.

Сейчас в чате

В чате никого нет.