voenkov, 12.12.17 10:07: Сегодня во дворах настоящий каток - на шипах как на коньках :-) А МКАД вылизан до блеска!!!

  Ночная охота

             Многим охотникам доводилось оказываться в угодьях в ночное время. Может не совсем в ночное, а просто поздним вечером, когда уже сумерки сменяются потёмками. Ощущение от окружающего леса, кустарника, камыша, совершенно другое, нежели днём. Совершенно другое. А если охотник этот ещё новичок в этом деле, то здесь вообще трудно совладать с элементами паники и даже страха. Никто в этом не признается, но страх, боязнь ночного леса, боязнь темноты, заложено в человеке на генетическом уровне. И это нормальное явление. Только дураки не имеют этого чувства.

 

 

          Но есть охотники, их довольно много, которые предпочитают охотиться именно ночью. В данном случае я имею в виду таёжных охотников. В большей мере промысловиков, которые в тайгу идут с определённой целью. И цель эта предельно ясна: поймать соболя. Конечно, никакой промысловик не откажется от промысла белки, не пройдёт мимо горы мяса, в виде сохатого, и не отвернётся от берлоги. Но всё это попутный промысел. Основная цель, - соболь.

 

           Хотя, есть некоторые районы Сибири, где в отдельные годы, промышлять белку становится даже выгоднее, чем соболя. Это бывает тогда, когда пик численности этого зверька совпадает с урожайным годом какой-то хвойной породы деревьев в этом районе.

 

          В этот сезон белок бывает видимо-невидимо. В некоторых местах остановишься, и кажется, что всё в округе шевелится, ползает, цвиркает. Вся тайга просто напичкана этим зверьком.

 

          Особенно хорошо их заметно, когда они кормятся на лиственнице. На одном дереве собираются по десять, пятнадцать штук.

 

          Правда добыть больше одной, двух штук именно с этого дерева, не получается. После первого же выстрела, белки, словно по команде кидаются в разные стороны и на какое-то короткое время затаиваются.

 

          В такие годы охотник добывает очень много белки и зарабатывает на этом больше, чем на соболе. Тем более, что соболь в такие годы жирует на белке и на приманку не идёт.

 

          А бывает и такая история. Пик численности у белки, а урожай орешек не важный в этой местности. Вот тогда белка совершает миграционные переходы. Огромными массами она передвигается в каком-то определённом направлении, в поисках более богатой кормовой базы.

 

           Однажды, двое охотников обнаружили такой переход прямо через своё зимовьё, которое стояло на берегу реки. Вдоль реки и двигалась основная масса зверька.

 

           Кстати, ни река, ни озёра, ни какие-то другие препятствия на пути мигрирующих белок, не являются непреодолимыми. Они, как безумные, плывут через реки и озёра, лезут под колёса на дорогах, идут и идут к намеченной цели.

 

          Охотники эти за день добывали почти по сотне белок. И такая бойня длилась пять дней. Зато потом, в процессе промысла капканами, белка была очень редкой добычей. И даже на следующие два-три года белки было очень мало.

 

          Но это всё отступления. Разговор мы начали о ночной охоте.

 

         Так вот. Ночью ходить по тайге сможет далеко не каждый охотник. Ночная охота, ночная тайга, по-своему прекрасна и притягательна, но и несравненно трудна и во многом опасна.

 

          Опасна тем, что гораздо проще оказаться в лапах медведя, если охота эта ведётся осенью, ещё до залегания медведя в берлогу. Как ни странно, но и медведь предпочитает охотиться ночью.

 

           Или напороться на стаю волков, которые вас могут и не тронуть, а вот собачку вашу постараются изловить. Для них это лакомство.

 

          Опасно и тем, что в темноте, даже с хорошим фонарём, легко налететь глазом на сучёк. Вот уж будет неприятность. Да и ногу подвернуть, ночью гораздо легче, оступившись или попав в какую-то расщелину, которую днём вы непременно бы заметили.

 

          Можно ещё перечислять много опасностей ночного леса, а это говорит лишь о том, что такой вид охоты доступен только очень опытным, уверенным в себе, знающим дело охотникам.

 

         Но, должен заметить, ночной лес, - это нечто сверхъестественное.

 

        Кто сможет освоить ночную охоту, может считать себя действительно настоящим охотником. Ночной лес прекрасен по своему, и кто поймёт его и полюбит, уже не расстанется с этой охотой никогда.

 

        Ночная охота на соболя интересна и тем, что она более добычлива. Собаки уже не отвлекаются ни на рябчиков, неожиданно вспорхнувших в зарослях, ни на других птиц, если случайно не наткнутся на них, спящих в снегу. Не отвлекаются и на белку. Она, как известно, тоже спит в ночное время.

 

          А соболь наоборот, очень активен в это время. Когда в тайге уже лежит снежок, то любой, самой тёмной ночью, можно ходить без фонаря. А фонарь использовать только в крайнем случае. Если собаки загнали зверька на дерево, а в ночное время соболь в основном заскакивает на дерево и лишь очень редко прячется где-то в дупле или в завале из камней, то его очень легко обнаружить. Посветив фонариком по кроне дерева, сразу увидишь яркое отражение собольих глаз. Так же ярко они будут светиться и в дупле и в шерлопнике. А всё остальное дело техники и зависит от опытности охотника. На дереве, обычно, стреляют дробовым зарядом. Хотя, некоторые умельцы снимают таких соболей шестиком с петлёй. Залезают на дерево и надевают зверьку петельку на шею. Отлавливают живым.

 

        В дупле тоже несколько способов добычи. Самый простой, наверное, когда прорубают паз, высматривают, где зверёк и стреляют в головку. Кто-то ставит капкан, затыкает дырку и ждёт, когда капкан сработает. Однажды пришлось видеть оригинальный, на мой взгляд, способ добычи соболя из дуплистого, лежачего дерева. Охотник привязал на шестик рукавицу и запихал её в дупло. Далеко запихал, тыкал этой рукавицей в урчащего соболька, пока тот не разъярился и не укусил эту рукавицу. Охотник с силой выдернул шест с рукавицей, а на ней висящего соболя. Собаки сразу поймали его и задавили. Не пришлось ни рубить, ни выкуривать при помощи дымокура.

 

        В шерлопнике, или, по-простому, в каменных россыпях, куда соболёк любит прятаться, тоже есть способы, которыми его оттуда можно добыть. Правда, здесь труднее. Труднее по той причине, что россыпи такие очень обширны и соболь может в них уйти очень глубоко. Если нет обмёта, которым можно обтянуть хотя бы часть шерлопника, то вся надежда только на собак. В последние годы я не встречал ни одного охотника, кто бы пользовался обмётом. А ещё в шестидесятых, семидесятых годах прошлого столетия это орудие производства использовалось довольно широко.

 

           Так вот. Где-то рядом с тем местом, где спрятался зверёк, разводим дымный костёр. Снимаем куртку и энергичными взмахами загоняем дым в камни. Обычно он выскакивает и, преследуемый собаками, заскакивает на ближайшее дерево. Или попадает в обмёт, при его наличии. Всё остальное зависит от расторопности охотника. Если соболь затаивается и не реагирует на дым, можно поставить на заходе пару капканов, завалить это место лапником, или заткнуть мхом, присыпать снегом, и оставить на пару дней. Если повезёт…. Или повезёт ему, собольку. Тоже хорошо, порадуйтесь за него, улыбнитесь.

 

         Итак, ночь. Охотник, решившийся промышлять в ночном лесу, должен быть крепким, выносливым, сильным и уверенным в себе. Ночная тайга, это очень серьёзно и нельзя этого недооценивать. Охотник этот должен обладать большой смелостью и хорошо знать свой участок, свободно ориентироваться на местности, постоянно «иметь в голове компас». Однажды у меня лично случилась неприятность из-за плохого знания охотничьего участка. В то время я был студентом. Приехал в Саяны, в Тофаларию, на практику. Участок, который нам с товарищем выделили, имел одну избушку и все наши маршруты имели форму круговиков, откуда выходили, туда и возвращались, только с другой стороны. Карту мы, конечно, смотрели, но, как известно: «всё красиво на бумаге, да забыли про овраги». А в Саянах и вовсе круто получается, там не овраги, а очень даже крутые горы.

 

           С утра мы с товарищем расходились в разные стороны и весь день летали по тайге, только что не бегом. Собак тогда путёвых не имели. Радовались, если белку работают. Утянулся я каким-то образом в хребёт, под которым и стояло наше зимовьё, там и лазил весь день, выискивал белочек. То в распадок, чуть не на пятой точке, то опять в гору.

 

        Завечерял. Нужно было возвращаться к зимовью. Как это обычно бывает, на выстрел подвернулась кабарга, крупный такой самец, красивый, клыки длинные, почти с палец. Выстрелил. Он торкнулся на бок, сразу вскочил и бежать. Известное дело, кабарга вниз не побежит, особенно, когда ранена. Скрылась где-то вверху, за скалками. Думаю: сейчас дойдёт, подождать надо. Присел. А вечереет уже крепко, морозец продёргивает под пропотевшую куртку.

 

        Сумерки. Ладно, некогда ждать, да и крови много на следу, пойду добирать. Трижды я его поднимал с лежанок. Тянет и тянет в самые скалы. Уже звёзды вылезли, - дострелил. Хоть и не велик зверь, а вес имеет. Тащу его волоком, вниз-то полегче. Распадок попался как раз. И так это в нашу сторону, где зимовьё должно стоять. Я и пошагал по этому распадку. Вроде крутоватый распадок-то…. Да что уж теперь, то за дерево поймаюсь, то за куст, какой. Добычу тяну, не выпускаю, где покруче, так она меня тянет. Так и летим вниз-то. Стемнело уже совсем. А по хребтику-то снежок, так отсвечивает. А здесь, на южном-то склоне снега совсем не стало, солнышко хоть и осеннее, а слизало снег, - темень полная. Как говорится, хоть глаз коли. Собачки мои бестолковые, студенческие, ещё днём в зимовьё смотались. Фонарик я тогда ещё не носил с собой. Да и не было в ту пору таких малюсеньких фонариков, которые и вес имеют чуточный, а светят прилично. Вот и тащимся мы с кабаргой на пару, то я его тяну, то он меня. Но уже тогда подозрение у меня возникало, что не смогу я по этому распадку спуститься, уж больно он крутоват. Но какая-то торопливость пересилила, опыта не хватило. Деревья уж кончились, за кусты прихватываюсь, а потом и тех не стало. Одни камни кругом. Причём, какой не потрогай, он тут же крошится и с далёким грохотом, где-то внизу рассыпает эхо. В мелкую крошку рассыпает. 

 

          Как-то не по себе стало. Посидел, отдохнул. Надо обратно двигать, наверх, так как с обеих сторон скалы меня подпёрли, не обойти их, не перелезть. Попробовал тащиться в обратную сторону, а сил-то не осталось. Вот тогда я и ночевал на этом карнизе скалистом. Без костра. Без еды. Пить очень хотелось,  за скалой нашёл немного снега, - лизал всю ночь. Было очень холодно, - одежда-то вся мокрая от пота. Почти вслепую разделал кабаргу, предварительно осторожно отделив «струйку». Так охотники называют мускусную железу, из-за которой собственно и ценится этот зверь. Отделил лопатки, задние стёгна, сложил всё в рюкзак. Поняги в то время ещё не имел, бегал по тайге с рюкзаком, как турист. 

 

           Утром, перед самым рассветом полез вверх, чтобы найти более пологий спуск. Вся эта история закончилась благополучно, но усвоил крепко, на всю жизнь, что участок свой охотничий нужно знать от «а» до «я». И никогда не пренебрегать здравым смыслом, не надеяться на «авось».

 

           Продолжая разговор о ночном способе охоты, могу заверить вас, что адреналину вы получите гораздо больше, чем при дневной охоте. Так уж получается, особенно в первое время, что вздрагивать и вскидывать ружьё приходится очень часто. То собаки вылетят к хозяину совсем не с той стороны, откуда их ждёшь, то рябчик из-под снега вырвется совсем рядом. Да мало ли ночных, неожиданных звуков, к которым невольно прислушиваешься. Всю ночь охотник проводит на ногах.  Даже просто присесть отдохнуть желание возникает очень редко, не то, что днём. А это значит, что охотник должен быть готов к этому. Тщательно подогнанная, удобная  одежда, особенное внимание стоит уделить обуви. Ведь днём можно легко заметить, что развязалась какая-то шнуровка, а ночью этого и не увидишь, пока она не спутает ноги и не уронит охотника в самый не подходящий момент. Так что экипировке особое внимание.

 

          Необходимо иметь очень надёжный, яркий фонарь. Непременным требованием к фонарю является его вес. Да и вообще, вес всех вещей охотника должен быть максимально облегчён. Ведь уже через десять километров по тайге ваша пяти килограммовая поняга для вас покажется десяти килограммовой, а то и гораздо больше. Так что лишнего ничего брать не нужно. И хорошо бы в запасе иметь ещё один фонарик. Совсем маленький, но он может сослужить вам неоценимую услугу, когда случится что-то непредвиденное, и вы утратите тот, первый фонарь.

 

           И самый главный атрибут ночной охоты, - это ваша собака. А ещё лучше и надёжнее, если их две. Собака должна быть очень надёжной, лёгкой на ногу и очень дисциплинированной, но обязательно смелой и даже отважной. Особое внимание уделить отзывистости своей собаки. Уж если вы её свистнули, или позвали каким-то своим, особым способом, она должна беспрекословно исполнять эту команду. Бросать самое интересное занятие и моментально оказываться подле хозяина. Собака в ночном лесу, это и наши уши, и наши глаза, и наша первая, и основная защита от неприятности, в виде зверя. С собакой, которая «так себе работает», ночью в тайге делать нечего. Ходить по ночному лесу нужно скользящей, я бы даже сказал парящей походкой. Другими словами, каждый шаг охотника должен быть сторожким, крадущимся. С первого раза это не трудно, это просто невозможно, но со временем, а тем паче с годами, такая походка вырабатывается и по-другому, полной ногой будете ходить только по тротуарам. Это только кажется, что ночной лес пустой, что вся живность спит. Нет. Лес живёт, живёт своей нормальной жизнью, и звери вас видят, а в основном слышат. В ночном лесу активны все хищники, активны все куньи, активны кошачьи, и конечно, выходят на  кормёжку все копытные. Так что ходить нужно осторожно, чтобы не пугать лесных обитателей.  Нужно стать одним из них, слиться с ночью, слиться с лесом. Превратиться в Охотника….

 

          Если есть возможность передвигаться без света, то и не нужно включать его, пока собаки не загонят зверька и не начнут работать, не начнут звать вас к себе. Если же ночь слишком тёмная и ходить без света невозможно, воспользуйтесь малым фонарём и не расплёскивайте впустую слишком яркий свет. Когда собаки начали работать и вы, полны радости в предвкушении лёгкой и красивой, дорогой добычи, стремглав бежите к ним, - удержите себя. Не нужно спешить. Уже можно включить большой  свет и осторожно, в полной готовности, приблизиться к тому месту, где работают собаки. Убедитесь, что они облаивают именно соболя. Во всяком случае, лают на дерево, а не на сохатого, кабана, или медведя. Но и на дереве может быть не только соболь, помните об этом. Там легко может оказаться и рысь, и прошлогодний медвежонок пестун, а мать где-то недалеко затаилась. А может быть, собаки загнали колонка, очень активного в ночное время. Или норку, или горностая. Хотя горностай очень редко от собак заскакивает на дерево, или на кусты. В основном он прячется в корни и собаки могут бросить его преследовать, даже не отдав голоса. 

 

        Ночной образ жизни ведёт хорь. Правда, в северной тайге он не водится, но где его ареал захватывает ваш участок, именно в ночное время собаки могут его перехватить.

 

          Уральская тайга, порадует ночных охотников куницей. Вот уж действительно ночной зверёк. Днём куница очень редко бодрствует, в основном отдыхает где-то в дупле, в схоронке. Часто пользуется беличьими гайнами, гнёздами сорок и ворон. Сорочьи гнёзда предпочтительнее, так как там есть крыша. 

 

           Куница, очень интересный объект охоты, как для собак, так и для самого охотника. Это дорогой трофей, значимый, запоминающийся. Приносит массу эмоций, наравне с соболем. Куница даже в большей степени ночной зверёк, чем тот же соболь. У неё и поведение совершенно отличается. Вот, например, днём, собаки, найдя куницу, могут долго её гнать верхами. Это когда она перепрыгивает с одного на другое дерево и, не останавливаясь, идёт и идёт. Какая-то дикая гонка получается. Ночью же куница ведёт себя гораздо спокойнее. Заскочив от собак на спасительное дерево, устраивается поудобнее и спокойно наблюдает. Да и соболь ночью гораздо реже уходит в корни, в шерлопник. Вытягивается на сучке в полдерева и посматривает на беснующихся собак. Соболя, как и куницу, ночью лучше стрелять дробовым зарядом. Высвечивая хорошим фонарём, обходите дерево и найдите позицию, когда видно остаётся одну голову зверька, со светящимися глазами. Желательно добыть его с первого выстрела, так как второго такого удобного случая может и не представиться.  Если вы промажете, зверёк очень резво, просто молнией, покидает убежище и скрывается. Даже собаки, порой, теряют его. Если снег глубокий, он может нырнуть туда и под снегом уйти на безопасное расстояние. Или скрыться в других, известных ему схоронках. Где ареал соболя и куницы накладывается один на другой, встречается не менее дорогой и очень интересный зверёк под названием кидас. Это помесь соболя и куницы. Если охотник не очень опытный, то он и не поймёт, что это за зверя загнали его собаки. Отнесёт его или к соболям, или к куницам. Кидас обладает всеми чертами своих родителей. Успешный, ловкий хищник, более тяготеющий к ночному образу жизни, обладает таким же дорогим мехом. Но он не производит потомства. Не дала природа ему такой возможности. 

 

          Ранней осенью, в конце сентября, в октябре, в южных таёжных районах может быть организована очень интересная ночная охота на барсука. Эта охота очень опасна для неопытных собак и очень эмоциональна для самого охотника. Если попадает крупный, сильный барсук, то собакам очень трудно с ним справиться, особенно не опытным. Возможны травмы собак и очень серьёзные. В случае, когда собаки начали работать по барсуку, нужно очень быстро приблизиться к ним и принять активное участие в добывании этого зверя. Или с применением ружья, или ловким ударом посоха в область основания носа. Если промедлить и дать понять барсуку, что ему угрожает серьёзная опасность, он вырывается от собак, не обращая внимания на их болезненные укусы, и стремительно уходит в ближайшую нору. 

 

           Кстати, при ночных охотах на барсука, часто попутно добывается енотовидная собака. Вот уж кого любят драть и давить собаки. Зверёк очень интересный и не из дешёвых. Часто встречается вблизи посевных площадей. При хорошей численности за ночь можно добыть несколько штук. Во многих регионах России енотовидная собака вышла из-под контроля и расплодилась слишком, угрожая многим соседним видам, особенно нанося непоправимый вред гнездовьям водоплавающих птиц, боровой дичи, зайцам. В ночном лесу очень легко заблудиться. Особенно, если это тайга, где нет ни примыкающих полей, степей, каких-то иных посевных площадей. В сплошной тайге, ночью, может заблудиться даже очень опытный охотник. Первое и основное правило в этой ситуации, - не пороть горячку, не пугаться и не нервничать. С самого начала вы должны знать, что у вас есть очень надёжный, очень верный и преданный друг, который поможет вам в любом случае, - это вы сами. Только вы сами сможете всё преодолеть! Только вы сами сможете распутать любую ниточку, сложенную у вас в голове и найти обратную дорогу в тёплое зимовьё. Никогда, ни при каких обстоятельствах не надейтесь, что вам кто-то придёт на помощь. Что кто-то спасёт вас. Только тогда, когда вы полностью будете полагаться на самого себя, даже очень глубоко в мыслях, только тогда у вас всё будет получаться, вы сможете преодолеть самые большие трудности и поверить в себя. А чтобы не блудить уж совсем по детски, нужно знать какие-то элементарные вещи. Например, в какой стороне от вас проходит дорога и в каком направлении идёт. Даже если она очень далеко. Или озеро где находится, река. Нужно знать кое-что о звёздах. Например, что полярная звезда не движется, как все остальные, а постоянно висит над «севером». Какие-то другие приметы. Со временем, может даже с годами, у вас выработается чувство компаса. Где бы вы не находились, как бы вы не колесили, хоть с закрытыми глазами, вы будете точно знать направление своего возвращения. Конечно, для этого нужно не просто бездумно болтаться по  тайге, нужно постоянно включать себя, контролировать, проверять. Вообще блудить в лесу можно и днём. Причём очень даже запросто. Главное, как я уже отмечал, не поддаваться панике.

 

          Я всегда с удовольствием хожу в лес в пургу. Конечно, это и не за белкой, и не за соболем. А вот если нужно добыть мяса, лучшей погоды просто не придумать.  Выдвигаешься туда, где обитают интересующие тебя звери, и начинаешь колесить в поисках свежих следов. Старые следы, как правило, уже все заметены, завалены снегом, да и свежие держатся не долго. Так что если повезло, и вы нашли следы, значит зверь где-то рядом. Готовишься и медленно, шаг за шагом. Неоднократно бывали случаи, когда подходил к отдыхающему после кормёжки сохатому на пять шагов. И косуля подпускает очень близко. Посмотрит на тебя и дальше копытит. Ведь никакая погода не отменяет кормёжки. Вот в такую погоду, когда со всех сторон снег, когда это всё крутится и вертится, когда и деревья и кусты в бешеном движении, трудно не то, что определить стороны света, трудно понять, где небо, а где земля. Вот в такую погоду и днём совершенно легко заблудиться. Вот в этом случае помочь может только именно та стрелка компаса, которая находится у тебя в голове. Хотя, кое-кто может и поспорить со мной. Ведь теперь наука шагнула так далеко, что почти каждый охотник может иметь в кармане навигатор. Я не против. Или, хоть простой компас имейте. Ночью в пургу в лес не ходил. И никому не советую. Ночной лес пригоден для охоты только в тихую погоду. В непогодь вы не получите от этого занятия ни результата, ни удовольствия.

 

          Начать пробные вылазки в ночной лес можно по своим путикам, где у вас расставлены капканы, или вдоль знакомой реки, ручья. Постепенно вы будете привыкать, осваиваться, собаки начнут понимать, что от них требуется, и всё наладится.

 

           Поначалу ночной лес кажется очень неприветливым, даже жутковатым. И вы не получаете никакого удовольствия от общения с таким лесом. Но пройдёт время и вам снова захочется посетить этот ночной, заколдованный, загадочный лес. Вы узнаете его и непременно полюбите.

 

                                    Андрей Томилов

 

Друзья! Книгу Андрея "Это и есть наша жизнь" Вы можете заказать на его авторском сайте  http://tomilov-andrei.ru/  или обратившись к нему по электронной почте andrei.tomilow@yandex.ru                                                                                                                                                                                                                                                Кирилл voenkov

 

 

 

 

  Мы одной крови

 

 

                                    Андрей Томилов. МЫ ОДНОЙ КРОВИ.

 

                                           

 

             В сибирских, таёжных деревнях, посёлках зачастую принято навеличивать друг друга. Называть по имени и отчеству. Порой, даже рассмеяться хочется от того, что кто-то, обращаясь к пареньку лет семнадцати, восемнадцати навеличивает его. Или, того пуще, когда по имени, отчеству называют опустившегося селянина, грязно развалившегося на крыльце сельповского магазина.

 

             И просто в разговоре между собой, женщины, упоминая о ком-то, непременно назовут его по имени и отчеству. Не всегда так, но очень часто. Чуть школу закончил, купили родители костюм, чтобы было в чём в жизнь идти, и тут же, словно приклеили отчество. Ещё, как бы и не заслужил, а с другой стороны, это возвышает, обязывает блюсти себя.

 

             Но, как говорится, из любого правила всегда есть исключения.

 

             Федюня и родился здесь, на самом юге Хабаровского края, и живёт, не думая, что можно куда-то уехать за лучшей долей, да и есть ли она где-то, лучшая доля. Так и живёт в своей деревне, не бедной, даже развивающейся за счёт промысла зверя разного, да народившегося недавно лесного промысла, когда начали осваивать лес широко, размашисто, начисто оголяя ближние сопки, да распадки, проделывая туда дороги для техники невиданной. Техника та уж не по одному бревёшку тянула к посёлку, а целыми охапками, будто старалась быстрее и быстрее извести тайгу, перемалывая при этом гусеницами и подрост молодой, и нарушая все ключики да ручейки. И не замечал никто этого, да и не хотел замечать, лишь одно, поистине волшебное слово решало и определяло всё: план!

 

             Федюня уже в школу бегал, когда леспромхоз открыли и можно сказать, что босоногое своё детство паренёк провёл без душных выхлопов лесовозов, да натужного урчания трелёвочных тракторов, от которых аж земля вздрагивает.

 

             Школу закончил, можно сказать, отличником, всего-то две четвёрки. И не бедовым рос, не то, чтобы тихоня, но пакости не творил, к соседям относился уважительно.

 

             А вот, не дали ему отчества, не дали. Как был Федюня, ещё с дошкольного детства, когда шнурком за дедом таскался на речку, на рыбалку, так Федюней и остался. Может это оттого, что отца у парнишки никогда не было, откуда взяться отчеству, если отца нет.

 

             А теперь уж четвёртый десяток разменял, у самого вон, двое спиногрызов погодков поднимаются. Да и ладно. Давно уже стали звать Фёдором. Жить можно. Скандалов серьёзных ни с кем не водил, зла ни на кого не держал, и на него никто не бычился, не смотрел из-за бровей. Радовался жизни, с самого детства мир узнавал с широко открытыми глазами.

 

             Директор в промхозе сменился, всех стал навеличивать, по ручке здороваться, сигаретами дорогими угощать. Но хватило не на долго. Уже через месяц как-то само собой случилось, что отчество отпало и все, и директор тоже, стали привычно окликать его просто Фёдором. Про себя улыбнулся, но возражать не стал. Может на роду так написано.

 

             В промхозе, а правильнее сказать в госпромхозе, Фёдор работал давно. Ещё с дедом грибы да ягоды таскал на сдачу государству, папоротник по весне собирал. О-о! на папоротнике хороший заработок был, присесть отдохнуть не хочется. По три раза за день полные мешки пучками уложенного папоротника вытаскивал на заготовительный пункт. Денежки промхоз сразу платил, за каждую партию. Радостно.

 

             А ещё пуще радость, когда мать, принимая от него вечером деньги, заработанные за день, всплеснёт руками, словно птица крыльями, и, ну его обнимать да целовать.

 

             - Работник ты мой! Да золото ты моё! Да как же ты быстро бегаешь, что столько заработал. Ба-тю-шки!

 

          Внутри становилось тепло и хотелось ещё и ещё смотреть, как мамка пересчитывает деньги. До копеечки…

 

             А ночью, ещё и уснуть не успев, просто чуть глаза прикроешь и видишь: стеной стоит папоротник, стеной. И весь как на подбор, ровный, да толстый, а закрученные головки все в одну сторону повёрнуты, будто смотрят на тебя и улыбаются.

 

             Утром, чуть свет, бежал торопливо к конторе, где уже ждала машина, а в кузове полно пацанов, женщин, да мужиков. Вот с тех пор и причислил себя Федька к промхозу, как к чему-то родному и близкому, без которого и жить-то не знамо как.

 

             Особенно сроднился с хозяйством, когда на каникулы зимние попал к дядьке на участок. Ходил там на лыжах, разводил костёр и сам кипятил в котелке чай, учился обдирать белку и правильно обрабатывать шкурку. Посмотрел живого соболя.

 

             Деда в то время уж не стало, а отца и никогда не было, вот дядька и взял шефство над парнем. То сети проверить возьмёт, то на перелёт, утку стрельнуть. А тут и вовсе, с участка приехал на снегоходе, специально, чтобы пацана в тайгу вывезти. Тогда снегоход в диковинку был, только, только стали завозить их в глубинку, да не всякий охотник мог себе позволить такую роскошь. Попусту такую технику драть не будешь, только по делу использовали.

 

             Две недели счастья! Федьке казалось, что дни таёжного счастья уж больно быстро пролетают, больно быстро.

 

             Ночевать в зимовье, под тёплым собачьим одеялом, на матрасе, набитом душистой лесной травой пикчей, рядом с таким сильным и смелым дядькой. Это ли не счастье!

 

             А когда в капкане оказался живой соболёк, дядька пропустил паренька вперёд и тот вихрем долетел до мечущегося зверька и сграбастал его, не хуже молодой собаки, без какой-то предосторожности. Даже и не почувствовал, что мелкие, но очень острые зубы пробили крепкую шубенку и прилично достали руку. Именно тогда проснулся в парне азарт к промыслу. Родился охотник.

 

             Когда возвращался из армии, честно отслужив положенные два года, от райцентра подъехал на попутке и попросил остановить именно у промхозовской конторы, не доехав до дома один проулок. Заскочил на крыльцо, улыбаясь настолько, насколько могли растянуться губы.

 

             Дома после дембеля и дня не высидел, вышел на работу. Вышел, теперь уже полностью самостоятельным, с записью в трудовой: принять штатным охотником такого-то госпромхоза, с такого-то числа, месяца, такого-то года. Гордился этой записью и радость скрыть не пытался.

 

             Правда, директор не сразу согласился взять Фёдора в штатьники, долго вёл разговоры об охране природы, о каких-то мероприятиях, помогающих зверям жить и выживать. Но это было так далеко и не интересно, что парень даже и не вникал в те разговоры, не вдумывался. И предложение выучиться и стать егерем, Фёдора даже рассмешило. Он отказался от предложения и настоял на зачислении в штат охотником.

 

             Радостные чувства, восторг, переполняли молодого парня, он так и ходил по посёлку, по территории пилорамы, куда его определили на период межсезонья, с растянутой донельзя улыбкой на лице.

 

             Может от этой улыбки, может по какой другой причине, девчонки висли на парне гроздьями. Проходу не давали. И когда перед самой охотой Фёдор объявил матери, робко переступая с ноги на ногу, о том, что они с Любаней решили пожениться, уточнив при этом, - с Валерьевной, мать лишь мягко улыбнулась, развела руки, как бы для объятий и тихо проговорила:

 

             - И славно. Славно.

 

            На это тихое «и славно», как на благословение, в комнату впорхнула Любаня Валерьевна, томившаяся всё это время за занавеской, и первая оказалась в объятьях матери. Фёдор тоже было двинулся к обнявшимся матери и невесте, но сдержал себя, лишь чуть дотронулся кончиками пальцев до вздрагивающего плеча своей избранницы, ни с чего вдруг заплакавшей. Тихо вышел во двор.

 

             Труд штатного охотника не назовёшь лёгким. Там нет бригадира, начальника, который будет тобой руководить каждодневно, отвечать за тебя, думать за тебя. Сам решай куда идти, когда, и сколько. Сколько идти? Час, два, пять? Или все десять часов надо шагать и шагать, чтобы вовремя проверить капканы, пока мыши не постригли ценный мех, устраивая себе тёплые гнёздышки на зиму. Чтобы вовремя прибежать к работающим собакам, загнавшим наконец-то упорного, не поддающегося соболя. Вовремя, так как уже скоро сумерки, а там и ночь, и надо очень спешить, торопиться, чтобы добыть зверька засветло. Если отемняем, ему будет гораздо легче обмануть уставших собак и ускользнуть незамеченным из укрытия, уйти верхом, перепрыгивая с одного дерева на другое. И вся погоня, все старания целого дня пропадут напрасно.

 

             Все жилы вытянет охотник, гоняясь за работающими собаками. В зимовьё вечером, а то и вовсе ночью, он не приходит, а притаскивается, едва передвигая натруженные ноги. А утром, чуть свет, снова торопится оставить тёплое зимовьё, торопится в лес, предвкушая трудный, но добычливый день.

 

             Мать с молодой женой так и вспоминались охотнику всегда стоящими в объятьях друг друга. Они как-то сразу, с первой встречи, очень тепло и по настоящему полюбились, сроднились накрепко.

 

             Любаня, лишь появлялась свободная минутка, чуть не бегом кидалась к матери, смешно растопырив руки и шевеля пальцами:

 

             - Мамулечка - золотулечка, ну почеломкай свою любимую донечку. Ну, почеломкай…

 

И та, принимая игривый тон невестки, с удовольствием раскрывала свои объятья, принимала в них молодайку и, правда, начинала её горячо и нежно целовать в голову, лоб, глаза. И всё что-то приговаривала, приговаривала на своём тарабарском языке, не утруждая себя выводить каждое слово. Просто мурлыкала и мурлыкала, источая ласку и любовь. Казалось, что это кошка облизывает и нежит в лучах материнской ласки своё дитя, уже взрослого, но всё же котёнка.

 

             По другому Любаня и не обращалась к свекрови, только мамулечка, только золотулечка. И всё это было так естественно, так искренне, что и сомнений ни каких не возникало, что это дочь и мать. Причём, любимая дочь и любимая мать.

 

             И Тамара Павловна, каждый раз, пережив очередной порыв нежности от своей невестки, украдкой крестилась и только для себя шептала:

 

             - Господи! Спаси и сохрани. Сохрани, Господи…

 

             Боялась даже думать о том, что когда-то отношения эти могут вдруг оборваться, закончиться. Настойчиво гнала от себя эти дурные мысли, которые помимо воли рождались, или лезли со стороны. Гнала и сердилась на себя за них, за мысли такие, а они, проклятущие, лезли и лезли. И если чувствовала, что не может отогнать, не может справиться, уже сама растопыривала руки и призывала Любаню:

 

             - Донюшка моя родная, моя золотая, беги быстрее к своей мамке, она тебя почеломкает, полюбит, да понежит.

 

             И снова сливались в одно целое, любились, ласкались, и мысли дурные отступали, улетучивались, становилось легко…

 

             Так Фёдор всегда их и вспоминал, обнявшихся, чуть покачивающихся из стороны в сторону, с любовью глядящих на него.

 

             Даже когда прошли годы и в доме появился ещё мужик, которого Любаня, едва приняв на грудь, ещё в родовой слизи, ещё не отошедшего от родовых мук и страданий, синюшного и даже страшненького сразу назвала Феденькой, нежность между женщинами не прошла.

 

             - Будет Фёдор Фёдорович.

 

 А никто и не возражал, не спорил. И Федя сразу согласился, и мать закивала головой и быстро, быстро защебетала о чём-то, низко склонившись над внуком, жадно улавливая нежный запах грудного молока.

 

             На невестку с той поры и вовсе не давала пылинке сесть, только и прихорашивала, только и поглаживала по головке. Целовала в темечко. Очень любила, даже болезненно.

 

             Когда появился второй внук, Ванечка, поняла Тамара Павловна, что всё, сложилась семья, крепкая, надёжная, добротная. Как-то даже успокоилась. Нет, не отступилась, дочку так же челомкала – целовала, и наглаживала прихорашивала, и лучшие кусочки за столом всегда ей невзначай подкладывала, но душой успокоилась. Отвалилось, отстало то бешеное напряжение, которое ни спать ни есть не давало, свербило и свербило какими-то дурными мыслями, что не может быть всё так ладно, да складно. А оказалось может. Вот, уже и деток двое. И все здоровы, веселы, и Федя всегда прибран, постоянно с шутками, да прибаутками.

 

             Все жизни рады. А и как не радоваться-то? В таком краю живём! А страна какая! Ни душой, ни взглядом, ни даже мыслями за один раз не охватить. И правда счастье!

 

             Фёдор охотился. Первые годы после женитьбы выбегал из тайги через каждый месяц. Попроведать. И ничто ему тяжёлые таёжные тропы, или совсем безтропье, длиной в три дня и три ночи. Ещё и мяса кусок тащит. Доберётся до лесовозной дороги, подсядет на попутку и, считай, дома. Два, три дня отдохнёт, на диване поваляется, всех поцелует и назад, на работу.

 

             Детки народились, остепенился. Не стал так часто бегать домой. На новый год выберется, и на том спасибо.

 

             Новый директор, почему-то завёл старую песню. Тоже предложил Фёдору перейти в егеря. Рассказывал, что работа нужная, сложная, что не всякий зверь сможет прожить и выжить без помощи человека. А в чём эта помощь заключается, можно прочитать вот в книге. Он листал книгу, рассматривал картинки, показывал охотнику. Потом и вовсе, сунул книгу ему в руки:

 

             - Почитай на досуге, как созреешь, приходи.

 

             Тайга притягивала к себе молодого мужика и удерживала крепко накрепко. В передовики Фёдор так и не вышел, хоть и старался, добросовестно работал, пушнину всю сдавал государству, под чистую. Но считался хорошим промысловиком, крепким, умелым, удалым. Надёжным считался.

 

             Вечерами, перед лампой, когда была свободная минутка, открывал книгу, подаренную когда-то директором. Она называлась «Обязанности егеря охотничьего хозяйства» и жила здесь, в зимовье безвыездно уже не первый год.

 

             Соседом по охотничьему участку у Фёдора был Николай Аверьянович. Запросто его звали просто Аверьянычем, но получить разрешение на это «запросто» мог далеко не каждый, с кем Николай Аверьянович опрокидывал горькую. Это нужно было каким-то неведомым способом заслужить. Гулял же Николай Аверьянович, в межсезонье, кажется, не пропуская ни одного дня. Как он сам говорил, с трудом задавливая острым кадыком надоевшую икоту:

 

             - Быстрее бы зима, да отдохнуть от этого зелья проклятущего. Наливайте мужики, выпьем за то, чтобы больше не пить.

 

             И все с удовольствием поддерживали его, стукались кружками, стаканами, торопливо разевали обрамлённые щетиной рты и плескали туда горькую.

 

             Пьянки эти могли длиться днями, неделями и месяцами, плавно перемещаясь то под какой-то навес, то на берег, так сказать на природу, то в промхозовскую кочегарку, не взирая на то, что там идёт ремонт котлов и пыль, вперемешку с сажей так и висит в воздухе сплошной стеной. Выбирались оттуда чёрные и страшные, как шахтёры после трудовой смены.

 

             И всё-то у него отговорки были заготовлены, на любой день:

 

             - Я в отгулах, гуляем!

 

             - Сегодня отпуск дали, обмываем!

 

             - Что-то спину пересекло, больничный у меня…

 

             - Мать старуха, совсем занедужила, вот, взял по уходу…

 

 И так может плести и плести. Но что удивительно, на промысле он, и правда, не позволял себе даже стопочку.

 

             Фёдор первые годы прибегал иногда к соседу, повидаться, новости какие обсудить. Захватит с собой пару фунфуриков боярышника, настоянного на спирту. В деревне этот продукт за милый мой идёт, по высшему разряду, а тут… Как вроде что сломалось:

 

             - Нет, сосед, не обижайся, не принимаю я в тайге.

 

             Выставил Федя флакушки на оконце и тут же забыл о них, так как и сам-то был не ахти каким выпивохой, просто угостить хотел.

 

             Когда на другой год, а то и на третий, вновь доводилось ночевать в этом зимовье, отмечал, что спирт так и стоит не тронутым. Удивительное и необычное дело для тайги.

 

             Охотился Николай Аверьянович старательно, даже усердно. Собак хороших держал и путики добрые. За щенками аж в сам Хабаровск ездил, будто там питомник есть, где разводят зверовиков, элитных кровей. Своих щенков не раздавал, - будто сука непутёвая, закусывает новорожденных. Может и правда.

 

             Медведя брал каждый год, а то и пару. Правда, один не ходил, берёгся. Выследит берлогу, или на дупло наткнётся, собаки ли укажут, обмозгует всё, обдумает и бежит к соседу.

 

             - Феденька, слышь, выручай. Делов-то на ладошку, а всё с мясом будешь. С мясом, говорю. Легче зимовать-то с мясом.

 

             Фёдору и мясо-то не особо нужно, он уже и так оправдался, нашёл табунчик кабанов в дальнем распадке и пару поросят выбил. За два дня сносил всё к зимовью, прибрался, - можно и зимовать. Но соседу не откажешь, да он и не отстанет, пока не добьётся своего, будет канючить:

 

             - Ты же знаешь, я бы и жиром поделился, да сам видел какая у меня маманя больная. Половину ей, а половину продать надо, опять же на лекарства. И с желчью, сам понимаешь, я же бухаю по чёрному. Если бы не желчь, давно бы ласты склеил.

 

             Замолкал, ждал, что сосед отзовётся, но тот молчал.

 

             - Не веришь, каждый день принимаю. Только на ней и держусь. Помоги по соседски.

 

             Фёдор вздыхал, но соглашался. Знал, что неделю потеряет, выбросит из промысла, но отказать не мог. Они готовились, через день – два выходили к берлоге, заламывали, как положено, страгивали зверя и уверенно, без мандража и суеты добывали.

 

             Разделать, занятие привычное, вот таскать продукцию по этим перевалам, да шерлопникам, вот тяжёлая мера. Хоть и привычная, но тяжёлая. А что делать? Добыли, значит обязаны прибрать.

 

             Шкуру, жир и желчь Николай Аверьянович выносил сам. Фёдору доставалось таскать мясо. Не один день уходил на такое занятие. Когда всю работу заканчивали, Фёдор торопился в своё зимовьё, напарник по охоте на медведя шустро взбирался на лабаз и доставал оттуда, выкидывал прямо на снег пару кусков медвежатины. Конечно это были не те куски, которые бы хотелось взять, но Фёдор молчал, запихивал ребровину, или хребтину в мешок, приматывал к поняге. Торопливо простившись, не выслушав до конца слова благодарности за помощь, уходил.

 

             Жир, шкуру, желчь и медвежьи лапы Николай Аверьянович, по окончании сезона продавал китайцам, которые в последние годы с удовольствием скупали такой продукт. Многие охотники так делали, и особо это не считалось секретом. Просто кто-то удачливее, смог добыть, а кто-то нет, не удачлив. Да и от пушнины, которую кто-то утаивал, не всю сдавал государству, китайские скупщики не отказывались. Платили при этом гораздо больше, чем промхоз.

 

             Николай Аверьянович, приходя к Фёдору в зимовьё, увидел как-то ту самую книгу, про егеря.

 

             - Это чо?! Это чо такое? Ты в егеря что ли собрался? Это чо?!

 

 Глаза выпучил, рот открыл, тычет в книгу корявым пальцем, слов подобрать не может. Разволновался.

 

             - Успокойся, Николай Аверьянович, ни в какие егеря я пока не собираюсь. Хотя, если честно, мне многое не нравится в твоей работе. Сам посмотри, у тебя на участке уже кабарожий след не найти, ты же у каждого залома всё петлями загородил.

 

             - Ой, кабарогу пожалел! Да кому она нужна? Мясо только на приманку, а струйка, сам понимаешь, хорошие деньги стоит, вот и путаюсь с петельками. А сам-то не так разве?

 

             - Пойди по моему участку, посмотри. Я разрешения на кабаргу не брал, как и ты.

 

             - Ну, ты даёшь! Какое разрешение? Кто нас здесь проверять будет? Ты так и медведей запретишь мне промышлять?

 

             - У меня прав таких нету. А вот кабаргу зря под корень изводишь, петля она не разбирает кого ловить, и маток всех душит.

 

             - Во! Правильно, что у тебя прав нету. И не лезь тут с нравоучениями. А кабарга расплодится и без нас с тобой. Вона, с твоего участка ко мне переселится и будет жить да поживать. Хе-хе. Не печалься, Федюня, всё образуется в лучшем виде. Не будь дураком, бери всё, что можно взять.

 

             Вроде и спотыкнулись, набычились вроде друг на друга, но удержались от открытой ссоры. Не гоже соседям в злобе жить.

 

             А тут, как-то случилось Фёдору самому берлогу найти. Правда, собака-то у него больше по пушнине, но на кабана тоже, смело приступал. Вот и здесь, к дуплу подошли вместе, обследовали всё аккуратно, без лишнего шума. Лаз был хоть и не высоко, но понятно сразу, что спит белогрудка. Обычные медведи, бурые, в дупло не ложатся, они в земле берлогу делают. А эти, гималайские, в дуплах.

 

             Правда и деревья выискивают такие, что только удивляться приходится. По всей Сибири больше таких деревьев не сыскать, как здесь, на юге Хабаровского края. Особенно добро раздаются в ширь тополя. Не те тополя, что по весне пух пускают по городам, нет, эти, таёжные тополя называются тополь Маака, в честь учёного, впервые их открывшего.

 

             Вот в таких огромных деревьях гималайский медведь и устраивает себе гнездо, спаленку на зиму. Заход в такую берлогу может быть очень высоко, тогда не понятно, в каком именно месте ствола дерева расположено гнездо. Охотники простукивают дерево обухом топора, пытаясь определить место залегания зверя. Если выпугнуть, выгнать хозяина не получается, дуплистый ствол прорубают. Там же в гнезде стреляют медведя, потом совсем вырубают и вытаскивают. Дупло при этом, как место зимовки, погибает, становится больше не пригодным. Кто из охотников понимает это, тот не занимается такой охотой.

 

             А медведь, бывает, так крепко залежится, особенно медведица с только что народившимися медвежатами, что ни какими силами, ни какими приёмами её из дупла не выгнать.

 

             Был однажды такой случай. На нижний склад леспромхоза привезли лесовозом хлысты. Их туда много привозят каждый день, можно сказать, потоком идут, без всяких там выходных. Разгрузили тот лесовоз, скинув хлысты в общую кучу и стали кряжевать, разделывать на баланы по определённому размеру и сорту. Чтобы сортность определить, что на пилораму, что на дрова. Так вот, когда распилили на баланы, увидели в одном огромное дупло, отбраковали на дрова. Зацепили трактором и утянули на специальную площадку, снова свалили там в кучу. Только тогда из дупла выскочила медведица и, прижимая к груди совсем крохотных детёнышей, по человечьи побежала в сторону леса.

 

             Многие рабочие смеялись, видя, как медведица неуклюже бежит на двух ногах, со страхом оглядывается на улюлюкающую толпу людей.

 

             Но были и такие, кто понимал, что зверь уходит на свою погибель, что она не сможет спасти ни себя ни детей. Они не кричали, не смеялись, молча смотрели на происходящую трагедию, но помочь уже не могли.

 

             Так вот, если мысленно проследить путь этого дупла, где зимовала медведица, где стала мамкой, то получается такая картина.

 

             Когда вырубали отведённую деляну леса, к дереву подошёл человек с мотопилой и стал спиливать его. До этого он спилил соседние деревья. Шум пилы, скрежет цепи, падение огромного дерева, ничто не стронуло с места зверя. Потом пришёл другой человек и стал отпиливать сучья, тоже пилой, тоже со скрежетом и криками. Приехал трактор – трелевщик, люди зацепили хлыст (так называется цельное дерево, очищенное от сучьев) и трактор потащил, поволок его, вместе с другими хлыстами, на верхний склад. Там, уже другим трактором – погрузчиком, огромными клыками ухватили хлысты и погрузили в лесовоз. Стоит заметить, что всё это время медведица, переваливаясь и падая, удерживала подле себя, оберегая от ушибов, крохотных медвежат, и не думала выскакивать.

 

             Лесовоз, грохоча и подпрыгивая на лесной дороге, доставил хлысты на нижний склад. Что было дальше, уже описано.

 

             Медвежата погибнут на второй, третий день. Они просто замёрзнут, даже если мамка будет очень заботиться о них. Не сможет она их обогреть в снегу и в мороз. Ещё несколько дней будет носить их с собой, пока окончательно не поймет, что это уже не дети, о которых нужно заботиться, а просто кусочки льда.

 

             Она и сама долго не выдержит. Сначала обморозит лапы, так как ладошки у медведя голые, они при обморожении пузырями пойдут, потом кожа полопается, повиснет лафтаками и зверь, как говорят «обезножит». Ходить на таких лапах можно, но уж очень болезненно. Попавший в такую ситуацию медведь начинает очень быстро расходовать свой жир, запасенный на зиму. Начинает стремительно худеть.

 

             Отсутствие пищи, болезненная худоба и ещё более болезненное состояние обмороженных, облупившихся, загнивающих лап, делают из медведя настоящего зверя.

 

             Приходит время, когда он пробует добыть себе пропитание, выслеживая, или укарауливая какое-то дикое животное. Но обычно эта затея ни к каким результатам не приводит, так как медведь уже ослаб, а на больных лапах и прыть не та.

 

             И бредёт тот медведь к человеческому жилью, от которого на многие километры пахнет жизнью, пахнет теплом и ещё многим чем вкусным, съедобным.

 

             Если на пути такого шатуна не встретится проворный охотник, который не позволит себя заломать, шустрей, да оборотистей окажется, то мучения могут закончиться. А если как-то мимо пройдёт, не наткнётся на какую-то схоронку человеческую, которую можно разломать, разорить, да жадно набить пустое брюхо, утробу ненасытную, то выходит тот несчастный бродячий медведь, пошатываясь и покачиваясь к поселению сибирскому, к деревне какой.

 

             С первых своих шагов по чужой территории медведь башкой крутит от дурманящих запахов еды. Со всех сторон те запахи: где-то хлебы пекут, где-то скотина в стайке по тёплому навозу топчется, где-то куры в тёплом курятнике томятся, зиму пережидают. А сколько человеческого запаха… Раньше от него шарахался, боялся, а теперь нет, даже тянет к нему. Он, правда, чуть приторный, тряпичный, но и этот запах заставляет медведя нервно сглатывать обильную слюну.

 

             А дворняги? Уже нет никакого страха перед собаками. Почти в каждом дворе есть дворовая собака, не годная для тайги, для охоты, но вполне приличная, чтобы сообщить хозяевам, своим громким тявканьем, что ко двору подходит кто-то чужой.

 

             Вот и сейчас, гвалт по деревне поднялся, словно все собаки сговорились. А это по ночной улице, шлёпая обмороженными лапами, идёт голодный медведь. Завидев какую шавку, не раздумывая кидается следом, пытаясь поймать её, заскакивает за ней во двор. Но собачонка шустрей обычно оказывается, через какую-то щель вырвется наружу, и уже где-то далеко на задах кричит что есть мочи, призывает на помощь хозяев.

 

             Медведь ещё чуть по двору крутнётся и в стайку, к скотине ломится. Ладно, если в доме хозяин есть, который может выскочить, заслышав зверский разбой, вытащит торопливо старое, давно не пробованное ружье, да прибьёт того медведя, раскорячившегося над увядшей коровой. Прибьёт и славно.

 

             Славно, что отмучился и большого греха не натворил. Корову, конечно, жалко, но ведь не человека задавил. Хоть не человека.

 

             Фёдор потоптался вокруг дуплистой деревины, заглядывая наверх, отмечая свежие, глубокие царапины от когтей. Кобель тоже ходил кругами, чуть поскуливая, заглядывал в глаза хозяину, не мог определить, понять не мог как себя вести, что делать.

 

             - Пойдём, Кучум. Не годные мы с тобой охотники, не можем решиться на простое и понятное дело, на разбой. Не можем, душа не лежит. Вот Николай Аверьянович долго бы не раздумывал, хлопнул бы мишку и жир в мешок сложил. А мы, вот, сомневаемся.

 

             Он ещё долго что-то говорил, говорил, разводил руками, даже приостанавливался. Кучум покорно шагал за хозяином, прислушивался к его бормотанию, но уже совершенно ничего не понимал, хотел обогнать и бежать искать белку.

 

             Возвращаться приходилось по пологому водоразделу, который являлся и разделом двух участков. Был границей между участками Фёдора и Николая Аверьяновича. Что-то толкнуло охотника и он решил заскочить к соседу, тем более, что до чужого зимовья было рукой подать, сразу под пограничным хребтом.

 

             - Пошли, Кучум, нанесём визит вежливости.

 

 Кобель, будто поняв слова хозяина, радостно метнулся вперёд, указывая почти прямую линию в сторону зимовья.

 

             Когда выбрались на путик, шагать стало гораздо легче. Фёдор, будто радуясь тому, что не добыл, не разорил медведя, как-то даже повеселел и теперь шёл легко, с улыбкой на лице. Про себя отмечал, что капканы у Николая Аверьяновича стоят гораздо чаще, чем у него. Должно быть, так уловистее. И в сторону часто следы уходили, это сосед там устраивал заломы, сваливая две – три пихты, густо увешанные древесным лишайником, желанным лакомством кабарги. Вырубал в этих заломах проходы для зверей и устанавливал там петли.

 

             Фёдору этот промысел соседа не нравился, он понимал, что это серьёзное браконьерство, но… что он мог поделать. Беседы проводил, да тот лишь посмеивался.

 

             - Вот, егерем станешь, тогда приходи, воспитывай, хе-хе.

 

             - Ты же не только самцов ловишь своими петлями, у которых берёшь струю. Да, действительно ценный продукт, но ты же и маток всех подряд вылавливаешь, даже не поднимаешь их, только удостоверишься, что матка и бросаешь.

 

             - Всё верно. А для чего она мне, матушонка-то? Струйки нет, клыков нет. Мясо и то не пригодное, только на приманку. Вот и ставлю прямо там капканчики, где кабарожка задавилась. Соболёк её сам найдёт.

 

            - Дурак ты, Николай Аверьянович, или не понимаешь, что рубишь сук, на котором мы все сидим, или просто придуриваешься.

 

             - Но-но! Поосторожнее с дураком. За такие слова знаешь, что бывает?

 

             - Знаю…

 

             Больше Фёдор с воспитательными беседами не лез, а Николай Аверьянович ещё больше ставил петель, подступался к самой границе своего участка, делал там заломы. А зверька с каждым годом становилось всё меньше и меньше.

 

             Показалось зимовьё. Кучум уже был там и старательно обнюхивал чужое жилище, ставил свои метки на каждый угол, на каждый пенёк, высоко задирая заднюю ногу.

 

             Уже сняв понягу, повесив на гвоздь тозовку, Фёдор хотел войти в зимовьё, хоть и понимал, что хозяина ещё нет, взялся за дверную скобу и вдруг, боковым зрением, чуть в стороне, увидел что-то жёлтое.

 

             Шагнул в ту сторону и сразу всё понял: тигриная шкура.

 

            Шкура висела на длинной жерди, мездрой наружу. На ней прыгали и усердно работали, отколупывая мёрзлый жир и прирези мяса, жуланчики, - таёжные синицы. Именно для них охотники и вывешивают крупные, громоздкие шкуры добытых животных. Вернее сказать, прибегают к их помощи, чтобы очистить трофей от прирезей, так сказать обезжирить, не прилагая особых физических усилий. Правда, для этой процедуры необходимо время, да его-то как раз хватает: целая зима. Вот и трудятся синички, приводят продукт в должный вид и порядок. И сами сыты, и охотнику помогают.

 

             Фёдор долго и мрачно стоял подле растянутой шкуры тигра. Так мрачно, что со стороны можно было подумать, что он стоит над покойником. Осталось только шапку снять. Всё вдруг стало чуждо и гадко Фёдору, приторно и противно.

 

             Стащил, содрал с гвоздя тозовку, накинул на одно плечо понягу, уже хотел двинуться в обратный путь, но кобель вдруг заворчал, залаял.

 

             Со стороны кедрача выскочили собаки Николая Аверьяновича, принялись наскакивать на Кучума, задирать его. Но он не пасовал, скалился и огрызался, показывая хоть и жёлтые уже, но ещё довольно крепкие клыки. Подошёл торопливо и сам хозяин, ещё издали сдёрнув рукавицу и протягивая руку.

 

             - Здорово, Федя! Здорово, соседушка! Гляжу, только подошёл, разболокайся, сейчас махом чайку сгоношим, сейчас.

 

             Он как-то засуетился, выказывая излишнее радушие, заторопился, чего раньше, вроде как и не водилось за ним.

 

             - Ты чего это, Николай Аверьянович, совсем съехал с катушек? Уже за тигров принялся? Ты что, не знаешь, какой сейчас настрой на этого зверя? В каждой газете пишут, на каждом собрании говорят, что если будет замечено браконьерство на тигра, хоть один случай, промхоз закроют. Весь наш район прирежут к территории заказника. Ты этого не знаешь? Ты же не собой рискуешь, ты же двадцать человек без работы оставишь, без любимой работы. Ты что, не понимаешь этого?!

 

             - Ну, ты, парень, не шибко на меня голос-то, не шибко. Ты сперва выслушай, если интересно.

 

             Николай Аверьянович вдруг перестал суетиться, неторопливо снял с плеча ружьё, аккуратно пристроил, примостил его на стену, стащил, отряхнул от снега, от лесного хлама понягу, поставил её у входа. Пристально посмотрел на шкуру, перевёл, перетащил взгляд на Фёдора, набычившегося, словно перед дракой.

 

             - Ты послушай, если интересно. Никто, ни какая инспекция нас не изловит. Не поймает ни в жизнь.

 

             - Не нас, а тебя.

 

             - Ладно, если хочешь, меня. Не поймает. Где я, и где они, егеря твои. Они только по дорогам шастают, пацанов вылавливают, с рябчиками, да шоферов – лесовозчиков проверяют, работать мешают. А в лес они и шага не сделают. Егеря…  Так что я ни чем не рискую. А главное, это же я в целях обороны. В целях защиты.

 

             - Ну, ну… Защитник.

 

             - А ты не насмехайся. Помнишь, у меня переход через ручей, у скалы? Помнишь? У скалы-то, где ты ещё тогда чуть не улетел с бревна-то, когда с мясом-то шли, в том году-то. Место там и правда, красивое, дивное просто. Вот там он меня и прижал. Да. Он с перехода, а я уже у скалы. Мне бежать-то некуда. Да и, было бы куда, он не догонит? Коль уж настроился на меня. Не догонит?

 

             Николай Аверьянович закурил, помолчал, делая несколько затяжек, снова повернулся к Фёдору.

 

             - Да он бы меня как мышонка припечатал к той скале, прибил бы одной лапой.

 

             - В воздух бы пальнул. С двустволкой же таскаешься, не то что я. Пальнул бы.

 

             - А ты меня поучи! Поучи меня! Я же пацан, первогодок в тайге. Поучи!

 

             Пнул мягким ичигом кобеля, продолжающего задирать Кучума, бросил окурок в снег. В другое время не бросил бы. Притушил бы и в банку, на чёрный день. А сейчас бросил, и правда разнервничался.

 

             - Ты рядом стоял, что ли? Конечно пальнул. Да только он ещё шибче припустил по переходу-то, а глаза, как стеклянные сделались. И прёт! Присел как-то, на передке-то, словно перед прыжком и ну…

 

             Повисла пауза. Рассказано складно, однако как-то не верилось Фёдору. Не хотелось верить. Человек, он же умнее зверя, должен был найти выход.

 

             - Ко мне тоже подходили китайцы. И бумажку с телефоном совали, и деньги большие обещали. Они всем обещали. Ты же и мясо тигриное и внутренности, всё, небось, прибрал. А мне сказку сказываешь.

 

             - А что, выбросить надо было? Выбросить?! Да они сразу на машину дают! Коль уж так случилось, что теперь, бросить?

 

             - Случилось…

 

             - Да, случилось. И ты лучше меня знаешь, как они охотникам мешают. Ты же сам рассказывал, как он у тебя путики зорил. Как приманку, да капканы в сторону выкидывал. А как по пятам ходил? Сам же!

 

             - И что теперь? Убивать за это? Машина тут вмешалась…

 

             - Прижал бы он тебя к той скале, я бы посмотрел на тебя. Как бы ты в воздух палил, как убегал. Я бы посмотрел. Там, может, секунды всё решали…

 

             Потоптался ещё, охлопал рукавицами штанины, но снег не отставал, крепко прилип, видно у костра обеденного притаял.

 

             - Пошли чай пить.

 

             - Нет, я к себе.

 

             Фёдор сделал несколько шагов, свистнул уже замирившегося с местными Кучума, не оглядывался.

 

             - Так мы что, поругались? Докладывать пойдёшь?

 

             - Нет, докладывать не пойду, и ругаться не хочу. Но и дружить не буду. Гнилой ты.

 

             Зашагал напрямую в хребет, не воспользовавшись путиком, хоть идти по нему было бы гораздо легче, да и попутно около двух километров. Кучум, кинувшийся было по тропке, нехотя двинулся за хозяином.

 

             - Ну, ну, не заблудись… Праведник.

 

             Два года с тех пор прошло.

 

                     Николай Аверьянович уже и жигули, купленные на тигриные деньги, утопил в реке. Вытянули их, правда, трактором вытянули, но та неделя, которую они провели в затоне, как-то серьёзно повлияла и машина больше не заводилась.

 

                     Николай Аверьянович и сам подолгу прочищал и продувал все части – запчасти, и дружки – выпивохи шараборились в двигателе, пытаясь отыскать причину, по которой мотор не работал, но результата не было. Так и стоит теперь, почти новая машина посреди ограды, только место занимает. Какие-то люди приезжали, просили продать, да уж больно малые деньги давали, пусть лучше стоит.

 

          Фёдор при встрече головой кивает, но не останавливается, чтобы поручкаться, как бывало раньше. Не останавливается.

 

            А Николай Аверьянович и не расстроился, особенно-то. Первый год после ссоры был небольшой дискомфорт, когда приспичило берлогу брать. Уж и так думал, и так обмозговывал, но не попустился. Хорошо подготовился, патроны свежие зарядил, ружьё хорошенько прочистил, старательно убирая смазку, чтобы на морозе не подвела, нож выточил, что бритва, на пояс пристроил, топор до звона навострил.

 

           Утром, на подходе, слеги добрые вырубил, чтобы залом на челе крепким получился. Но особо, конечно на собачек надеялся. И всё славно получилось. Чуть – чуть косяк вышел, но его быстро исправили.

 

           А косяк получился в том, что в берлоге той не один медведь оказался. Медведица легла и пестун рядом.

 

           Как раздразнил, разбудил, она и попёрла наружу, на собак дико ревёт, а те и сами заходятся. Хорошо в заломе-то, задержалась на секундочку, успел отпрыгнуть, да ружьё схватить. Собаки уж повисли с обоих сторон, за штаны, как положено. После выстрела сразу осела, медведица-то, осела, на бок повалилась и ну крутиться. Ездит по снегу, отталкивается задними лапами, а передок-то уж не работает. Не стал судьбу испытывать, одним шагом приблизился и добил со второго ствола.

 

           Собаки шерстью давятся, рвут, злобу выплёскивают. Увлеклись. И сам, как-то расслабился, обрадовался видно, что так ловко получилось, легко и просто совладал, и не надо никакого напарника, сам управился, а разделать-то и вовсе смогу.

 

           А рано расслабился. Отворотился от чела-то, собаками любовался, подзадоривал, подначивал. В это время второй-то и вышел. Быстро вышел, стремительно. Матуха-то уже заломины раздвинула, вот пестун и вылетел, что пуля из ствола. А ружьё-то в руках охотника пустое. И собаки на добыче, не в раз поняли, что к чему. Когда спохватились, тот уж далеко улетел, со всех сил улепётывал, видел, что с мамкой натворили.

 

           Собаки следом. А снег-то уже приличный лежал, не больно посоревнуешься. Однако догнали. Километра два отскочил, догнали. Посадили к выскорю, щипками, да хватками. Прибежал Николай Аверьянович на разбойные крики своих помощников, запыхался весь, но уж успокаиваться времени не было. Дуплетом положил.

 

           Может этот случай повлиял, не очень гладко охота прошла, мог ведь медведь-то и поломать охотника, стоящего спиной к берлоге. Может ещё что, только на следующий сезон Николай Аверьянович взял себе ученика. Вдвоём стали промышлять.

 

Фёдор от работы не бегал и отпуска сроду не брал. После сезона с недельку отдохнёт, с ребятнёй наиграется, с женой намилуется и в контору. Пушнину сдаст и на пилораму. А тут как-то в бондарный цех зашёл, залюбовался работой мастеров.

 

           Много бочат требовалось промхозу для упаковки папоротника и отправки его в Японию. Это была одна из основных статей дохода хозяйства. На одной пушнине, да мясе промхоз не выживет. Вот и приходилось заниматься ещё и побочным производством, мало подходящим под название охотничьего хозяйства. Это и папоротник, и грибы, ягоды, орехи, заготовка берёзового сока, лекарственных растений. Заготовка и переработка леса. Даже пасека своя была в промхозе, а уж рыбалкой занимались в обязательном порядке.

 

           Для всей основной продукции тоже нужны бочки. Попросился Фёдор в бондарный цех, освоил профессию и вот уже третий год работал там исправно и надёжно. На сезон почти все бондари уходили в тайгу, на охоту, а межсезонье здесь, в бондарке.

 

           Собираясь на охоту в этом году, Фёдор обнаружил вдруг, что Кучум стал стариком. Не то, чтобы чуть состарился, а именно стал стариком, едва ли пригодным для охоты. Как-то необъяснимо и неожиданно это обнаружилось перед самой охотой. Увидел, как тот тяжело поднимается с лежанки, как трудно делает первые шаги на одеревеневших, словно чужих, ногах. Увидел, присмотревшись, как он ложится на ту же лежанку, даже не ложится, а словно падает на бок, не в силах подогнуть непослушные ноги. Падает и тяжело вздыхает, как дряхлый дед.

 

          Первая мысль была: заболел кобель. Так нет, явных признаков болезни нет вовсе. Потом стал считать сколько ему лет. Получалось десять, или одиннадцать, а может и больше. И что теперь делать? Искать в деревне рабочую собаку перед сезоном, - бесполезно. Расстроился конечно, но решил, что предпринимать какие-то меры уже поздно, оставил всё как есть. Не сможет, значит будем капканить. С тем и ушёл на сезон.

 

           Завозиться в тайгу стало гораздо легче, леспромхозовские выруба подходили уже к самому участку. До крайней деляны на промхозовском шестьдесят шестом газоне, со всем бутором довезут, а там лесовики на трелёвщике доставят прямо к зимовью, только расчёт наличностью которая булькает. И что бы не жадничал. Таких клиентов уважают и завозят с удовольствием.

 

           Правда, и зверька от этих лесовиков становится всё меньше и меньше. И лес кончают, и трактора постоянно грохочут, разгоняют живность на многие километры в округе. Да и что удивляться? Ещё пять лет назад здесь стояла вековая тайга, самые лучшие места для обитания не только соболя, но и белки, харзы, кабарги, кабана и прочей лесной живности. А теперь пустыня. Ворона летит и сесть некуда, одни пни, да поломанный, помятый подлесок. Словно варвары, с чужой земли, отвоёванной лишь на короткое время, добро чужое грабили и торопились, чтобы их за этим позорным делом не застали. Схватили и бежать.

 

           Кедрачи выпиливают до последнего дерева, не задумываясь, откуда возьмётся семечка, орешка, чтобы возобновить новый лес, чтобы возродиться хоть через сто лет. Не нужно это. Чужая земля. А о таких породах как лиственница, сосна, ель да пихта и вообще разговору нет, всё под нож, всё под корень.

 

           Да что кедрачи, ясень весь изводят, бархат, - реликтовое дерево. Сколько написано запретов и постановлений, сколько угроз, да посулов, а хоть бы одно выполнили.

 

          А ещё страшнее то, что со всеми запретами и посулами ведут те промышленники варварский сплав леса по ценнейшим дальневосточным рекам. Сплав этот молевой. Что это такое? А вот что.

 

           В ранешние времена, ещё деды наши тоже лес готовили, где-то в верховьях рек, а потом сплавляли на многие сотни километров по рекам. Только тогда сплавляли лес в плотах. Там каждый хлыст, каждое брёвнышко было скреплено с другими, каждое было на учёте. Плот управлялся специальными людьми, - сплавщиками. И пользовались те сплавщики заслуженным почётом и уважением, так как мастерством обладали удивительным. Они целиком отвечали за этот плот, порой огромных размеров, вели его по руслу и доставляли к цели, доводили туда, куда он был предназначен.

 

           А молевой сплав, это когда на берега рек вывозят заготовленный лес и, по мере накопления, его просто сталкивают тракторами в воду, и река сама должна доставить его до места. Место это, обычно тоже за сотни и сотни километров вниз по течению. И лес, кувыркаясь и заламываясь, кружась и расплываясь по всей реке, забивает все протоки, устраивая там гигантские заломы, оседает на отмелях и косах, выбрасывается и застревает на стрелках. А такие тяжёлые породы, как лиственница, ясень, не умеют плавать, они просто тонут в ямах и омутах, на многие и многие годы вытесняя оттуда рыбу, так как начинают медленно разлагаться, отравляя воду продуктами гниения.

 

           После того как вода в конце лета спадает, река становится более спокойной а струи более прозрачными, с берегов в реку заходят десятки тракторов. Как дикие монстры они начинают рвать и уродовать берега, сталкивая застрявшие брёвна, протыкают своими лопатами новые протоки и русла, выгребая вместе с песком, илом и гравием оставшиеся от сплава брёвна. Выталкивают их на течение, думая, что сделали работу, а брёвна те, не дойдя и до первого поворота снова садятся на мель, снова попадают в протоки или просто тонут в омуте, так как уже успели намокнуть и потеряли плавучесть.

 

          Трактора, купаясь в реке не только губят её своей соляркой да мазутом, они разрушают русло, уничтожают тёрки, места где рыба мечет икру. Уничтожают родники и ключики, питающие эту реку. Уничтожают саму реку.

 

          Эти гадкие мысли так заняли охотника, что он и не заметил, как трактор доставил его прямо к зимовью, урчал под самым лабазом.

 

Фёдор деловито сгружал мешки, баулы, коробки, какие-то свёртки и узлы. Кобель, мельком обнюхав знакомую уже много лет зимовьюху, упал на бок возле двери, принялся вылизывать лапы, не обращая внимания на суету хозяина. Тракторист, устроившись на широком, уже трухлявом пеньке, торчащем здесь ещё с времён постройки зимовья, ковырял зубами пробку на бутылке. Наконец, откупорив зелье, поискал глазами посудину, куда можно бы налить, но ничего подходящего не нашёл, а в зимовьё зайти не решился, - кобель лежал прямо под дверью, сделал несколько глотков прямо из бутылки. Криво сморщился.

 

           Фёдор закончил разгрузку, отдал ещё бутылку и стоял, смотрел как трактор лихо развернулся почти на месте, раздирая все кустики и выдирая с корнем молодые сосёнки, так весело топорщившиеся совсем недавно. Закончив разворот, трактор упруго выпустил чёрную струю дыма и стал удаляться в обратном направлении, снова огорчая охотника тем, что поехал не своим следом, где уже сломал, смял молодой подрост, а покатил рядом, опять заминая растения.

 

           Ещё несколько дней у зимовья воняло соляркой и отработанными газами. Фёдор ждал снег, чтобы скрыть не только запах, но и те безобразия, которые натворил трактор своими гусеницами.

 

           Сезон, как обычно, начинался с бытовых вопросов. Прибрав привезённые продукты, растолкав всё по своим местам, вытряхнув из матрасовки старую, прошлогоднюю траву, надрал свежей, духмяной, разложил её на солнышке, на ветерке, чтобы проветрилась.

 

           Нащепал лучины, сложил её в пучок и подпалил. Разгоревшимся пламенем пропыхнул все углы в зимовье, потолок, даже под нары на секундочку сунул факел, так учил ещё дядька. Якобы спалить все скопившиеся за лето, за время отсутствия хозяина тенёта, дрянь всякую, да и вообще, от нечистой, хоть и не сильно верил.

 

           Остаток дня пилил дрова. Благо тракторист вчера был сговорчивым и от самого перевала согласился зацепить отличную сушину. Дров теперь и на следующую зиму хватит.

 

           Сходил на ключ, по хозяйски обследовал свой старый заездок и понял, что работы ещё на день хватит. Причём работа срочная, не терпящая отлагательств, так как хариус уже катится. Здесь, в самом верховье крупной рыбы не бывает, харюзок весь в четверть, чуть больше, и прокатывается быстро, буквально в несколько дней. Вот и надо успеть хоть что-то изловить для себя, хоть флягу засолить. И на приманку, на первое время.

 

Чтобы томить рыбу на приманку, или душнить, как говорят местные охотники, имеется специальная кастрюля, с тяжёлой крышкой. Рыбёшки туда набирают, ставят за печку, где постоянно тепло и ждут, когда она протухнет, завоняет. Потом можно вынести и под крышу, чтобы никто не достал, ни собака, когда голодная возвращается с охоты, опережая охотника, ни ворона, да сойка, когда хозяина нет и у зимовья только они полноправные властители.

 

          Только на четвёртый день после заезда Фёдор, собравшись, двинулся на разведку. Хоть глянуть на тайгу, определить, каким будет предстоящий сезон, порадоваться заветным местам, поздороваться с любимыми, приметными деревами.

 

           Кучум, на которого всё пристальней поглядывал охотник, тоже был рад тайге, рад первому походу, но, как уже и отмечал про себя хозяин, прыти прежней не имел. Отбегал куда-то в сторону, обнюхивал валёжины, интересовался невидимыми пока следами, но при любой возможности переходил на шаг, а то и вовсе, останавливался, вываливал язык, будто два часа без остановки гнал по сопкам соболя, обречённо смотрел на хозяина. Или вовсе, пристраивался сзади, чего сроду не водилось, и шагал, низко опустив голову и раскатав поленом хвост.

 

           Смирившись с тем, что Кучум остарел, Фёдор уже и не понукал его, не направлял в поиск, даже не старался пропустить вперёд по тропе, он огорчался только на себя, на свою невнимательность к собаке, к другу, столько лет верой и правдой служившего ему. Можно и нужно было заметить, что Кучум стареет и вовремя подобрать ему доброго помощника, которого он смог бы натаскать и обучить своим собачьим приемам и хитростям. Обучить настоящей таёжной науке.

 

            За день видели несколько белочек, суетившихся на облетевших, очистившихся от золотой хвои листвягах. Парочку добыли, но убедившись, что белка ещё второсортная, ещё не догуляла где-то с недельку, больше стрелять не стали, да и облаивать тоже. Видели рябчиков, глухаря одного подняли, свежие следы кабанов, семейка небольшая, но местная, здесь живёт, не на переходе. Это хорошо. Хорошо, что рядом есть кабан, только бы не спугнуть их, не сдвинуть с места. Как настоящие морозы упадут, можно будет сходить, мяса добыть.

 

           Осенние холодные ветра безжалостно содрали с тайги остатки позолоты, в виде залипших, застрявших в ветвях жёлтых листьев, да хвоинок, уронили на землю последние кедровые шишки и теперь тешились, гоняя по низкому небу рваные, свинцово-блёклые тучи. Тучи эти, накрывая сопки и проваливаясь в распадки, сыпали иногда снежной крупой, а иногда и настоящим зимним снегом. Правда, снег тот на земле не отмечался, куда-то быстро просеивался, прячась в жухлой траве.

 

           Прибрежная вода в ключе, что ворковал непрестанно недалеко от зимовья, принарядилась кружевным ледком, даже не думающим таять в обеденные, самые тёплые часы. Пришла зима.

 

 

 

Фёдор, хоть и остался в сезон практически без собаки, промышлял довольно успешно. Белка кормилась на лиственнице, так как та уродила шишки в этом году много больше, чем другие хвойные. А брать «листвяную» белку можно и без собаки. Просто почаще заглядывай по верхушкам просветлённых листвягов и ещё издали увидишь белку. И особенность интересная, определяющая урожайный год этого дерева: белки часто собираются на кормёжку по несколько штук на одно дерево. Издали можно заметить, как такая беличья семейка, обосновавшись на вершине, шелушит мелкие шишки. Правда, добыть всех обнаруженных белочек, практически не удаётся никогда. После первого же выстрела, они, словно по команде, бросаются врассыпную, стремительно перескакивая с одного дерева на другое. И уже через минуту ни одной и не найдёшь. Ладно, если хоть одну добыл, шагай дальше.

 

           По первому снегу Кучум старался. Белку выискивал усердно и даже результативно. А вот соболя так ни одного и не догнал, хотя попытки предпринимал неоднократно. Несколько раз, преобразившись, даже, словно помолодев, кидался по свежему следу и уходил из виду. Охотник спешно шёл следом, отмечая про себя, как опытный кобель не выписывает все кривляки, оставленные зверьком, а срезает, спрямляет свой ход, уверенно преследуя соболя. Однако, уже через полчаса погони было видно, что прыжки собаки становились короче, а местами он и вовсе переходил на шаг. Но Фёдор ещё продолжал бежать по следу, надеясь на какое-то чудо, надеясь, что Кучум рванёт из последних сил и … Но чуда не случалось. Кучум, совсем обессилев, лежал на парном собольем следу и едва шевеля языком, вылизывался, делая вид, что он и не заметил, как его догнал охотник.

 

           Несколько дней так мучились, гоняясь по свежим следам, надеясь, что какой-то запоздалый соболёк не будет убегать, не станет мерять хребты и распадки, а просто заскочит на ближний кедр и даст возможность отличиться и собаке и охотнику. Но такого не случалось. Соболя уходили от собаки гоном, уходили легко, будто надсмехаясь над старостью, над немощью. Фёдор прекратил охоту с собакой.

 

            Нагрузившись капканами, вонючей приманкой, оставив Кучума на привязи, начал поднимать путики. Снег лежал на два – три пальца и шагалось очень легко. Работа ладилась, погода стояла ясная и в зимовьё охотник возвращался весёлый и довольный. Уже через три дня притащил первого соболя. Протянул его, чтобы похвастаться, Кучум лишь чуть дотронулся носом до заветной добычи и отвернулся, даже не встал, не обрадовался.

 

            Жалко, очень жалко, дружище, что ты так быстро состарился. Жалко, что у собак такая короткая жизнь. Почему же мать ничего не подсказала? Она обычно так строго, так трепетно готовит сына в тайгу, проверяет каждую вещь, каждый узелок сверяет со списком, все продукты на зиму упаковывает только сама. Собаку всё лето сама кормит, что же она не подсказала? Не увидела?

 

            И вдруг, ему пришла в голову мысль, от которой он невольно вздрогнул, даже изменился в лице, - а ведь мать-то и сама уже не молодая. Она уже не быстрая и энергичная женщина, всю жизнь положившая на благо сына, единственного сына, а глубоко пожилая, добрая, мягкая, но пожилая. Как коротка, как несправедливо коротка жизнь. Ведь она даже не знала, не испытала мужней ласки, не успела ещё, не сложилась эта сторона жизни так, как хотелось, как мечталось, не получилось приклониться к любимому плечу, всё думала вот потом, вот маленько погодя, вот сына подниму… Видно теперь уж в другой жизни. В другой… Как всё быстротечно…

 

            Ночами хорошо подмораживало. Так хорошо, что за ночь приходилось дважды подтапливать печку. Когда станет достаточно снегу, можно будет сделать высокие завалинки, нагорнуть снег и на стены, придавая зимовью экзотический, сказочный вид. Тогда и ночами будет гораздо теплее. Печку топить всё равно придётся, но уже ни с какой стороны поддувать не будет, не будет протягивать холодом, - красота.

 

            Дождавшись непогоды, сильного северного ветра с сучкопадом, с треском и завываниями, Фёдор отправился искать кабанов. Примерно зная, где они жили, довольно быстро вышел на следы, обошёл с подветренной стороны и легко подкрался. Карабин, хоть и старенький, промхозовский, но пулю клал ещё прилично, делая разброс не более десяти сантиметров, при удалении на сто шагов. Поэтому добыть подсвинка не составило большого труда. Хотел ещё одного, торопливо передёрнул затвор, в надежде, что кто-то из табунка замешкается, задержится хоть на секундочку, но, не тут-то было, семейку словно ветром сдуло. Только топорщились спинами, крутили хвостиками, выискивая в лесной подстилке и хрумкая дубовые жёлуди, и вот уже подлесок чист и светел, ни одного кабана, не считая того, по которому охотник произвёл первый и единственный выстрел.

 

            Добыча была приятна и увесиста. И сразу пурга, закручивающая в гигантском вихре и тайгу и время, заставляющая плясать и дико раскачиваться огромные деревья, уже не казалась такой ужасной, а становилась просто временным неудобством, становилась просто природным явлением, которое пройдёт, пролетит и снова станет солнечно и радостно, снова будут свистеть рябчики и порхать неугомонные синицы.

 

            Через два дня падера, и правда, улетела куда-то в сторону Сихотэ-Алиня, оставив в тайге художественный беспорядок в виде поломанных деревьев, да разбросанных повсюду сучьев, выдранных, оторванных от материнской плоти прямо с болью, с «мясом».

 

            Но всё это неприглядье с лихвой компенсировалось глубоченным синим небом и ярким, чистым, как ребячье лицо после бани, солнышком. Лучи солнца проникали в самые укромные уголки тайги и были так приятны, что хотелось брать их голыми руками, останавливаться и подставлять им лицо.

 

            Кучума Фёдор отпустил с привязи, пусть гуляет, а может и следом потянется, пойдёт по путику, но тот лишь прошёлся вокруг зимовья, поставил пару меток и снова завалился в свой балаган, свернувшись калачиком, уткнув под хвост сухой, горячий нос.

 

            Отойдя от зимовья километра два, охотник обнаружил свежий след тигра. Для приморской тайги это не являлось какой-то выдающейся новостью, за весь сезон часто приходится встречать следы этих зверей. Ведь буквально за перевалом начинается территория заказника, где основным охраняемым объектом и является дальневосточный тигр.

 

            Но этот след! Фёдор таких ещё не видел, как иногда шутят охотники: «шапкой не закрыть». Пройдя по тигриному следу, просто ради интереса, охотник определил, что стороной, чуть выше по склону, параллельно первому, тянутся ещё два следа. Стало понятно, что это мамка с подросшими тигрятами.

 

            Котята, возрастом около года, может полтора года, были пока привязаны к матери полностью, зависели от неё, в первую очередь в области добывания корма. Хоть и были они уже довольно крупные, пожалуй, что вдвое крупнее Кучума, но сами, пока, поймать ни кабаргу, ни кабана не умели.

 

            Проводив семейство по склону сопки до густых, непролазных зарослей аралии, элеутерококка, переплетённых лианами лимонника, с ещё не отвалившимися пунцово-красными гроздьями ягод, ужасно кислыми на вкус, Фёдор ещё полюбовался отпечатками огромных следов матки и вернулся на путик, продолжил работу.

 

            На исходе дня, уже завершая путик и направляясь в сторону зимовья, охотник снова наткнулся на знакомые следы. Распутывая их, прошёлся туда-сюда, постоял, размышляя, но ничего не придумал, чтобы объяснить себе каким образом семья наследила в этом месте. Только если вернулась назад? С какой целью? Ничего не решив, оставил это на совесть самих зверей, пришагал в зимовьё.

 

            Кучум улыбнулся хозяину, с трудом поднялся с лежанки и, прихрамывая на все ноги сразу, пошагал вокруг зимовья. Стало понятно, что за весь день он ни разу не поднимался.

 

            Следующий день, а вернее вечер был для Фёдора очень трагичным. Дело в том, что возвращаясь с работы, на подходе к зимовью, он снова увидел следы тигрицы. Заторопился, чуть ни бегом преодолел последние повороты, словно предчувствуя беду, выскочил к зимовью, но было уже поздно: Кучума на месте не оказалось. Прямо здесь, напротив двери, снег был испачкан кровью и от этого места в сторону сопки шёл кровавый потаск. Даже и не потаск, просто было видно, как тигрица тащила бедного Кучума, который, безвольно болтаясь у неё в зубах, бороздил чем-то, или ногами, или головой, оставляя на следах капли крови.

 

Фёдор задохнулся, кинулся к зимовью, зачем-то обежал кругом и бегом бросился по следу. Бежал, путался в колючем кустарнике, продирался через сплетения лиан, снова бежал, уже куда-то вверх, в сопку, пока окончательно не сбил дыхание и не остановился, судорожно разевая рот и хватая лёгкими морозный, вечерний воздух. Понял, что можно не спешить, что уже ничем не помочь другу, так страшно, так горестно закончившему свой земной путь. Грудь раздирало холодным воздухом и сдавливало болью и жалостью.

 

            Ещё постоял, озираясь по сторонам и поплёлся назад, к зимовью. Сумерки сгущались, на тайгу легко и неслышно опускалась ночь.

 

Эх, Кучум… Э-эх, Кучум… только и шептал Фёдор, чувствуя, как давится этими словами, будто запихал в горло сухой кусок чёрствого хлеба. Э-эх…

 

            Утром снова сходил в сопку, только теперь уж не бегом, не безрассудно, а наоборот, как-то замедленно, внимательно рассматривая все детали трагедии.

 

Кучум даже не успел выскочить из своего балагана – кутуха, прямо там она его и придавила, закровянив стену зимовья. Тащила в сопку не останавливаясь, не отдыхая, пока не пришла к котятам, с нетерпением ожидавшим мамку с добычей. Поляна, среди непролазного кустарника была утоптана, окровавлена, усыпана клочками собачьей шерсти. Снова подкатил комок в горло, стало трудно дышать. Жалко Кучума…

 

            В разговорах между охотниками иногда упоминались случаи, когда собака погибала от медведя, да и тигры съедали охотничьих собак, не первый же случай. Это общеизвестно, что собака для тигра как лакомство. Был случай, опять же из рассказов, что у кого-то из охотников волки отбили собаку и съели. Но всё это было лишь в разговорах, было где-то далеко и совершенно не обязательно, да и было ли. Тем более, разве могло бы случиться такое с ним, с Фёдором? Что бы Кучум…, да это просто из области фантастики, а вот, на тебе…

 

            Вылез обратно, с трудом продираясь сквозь стену мелкача, почти вприсядку и согнувшись в три погибели. Уже потом, подходя к зимовью, вдруг подумал, что если бы в тот момент, когда пробирался по кустам, на него набросился тигр, он бы и пикнуть не успел.

 

            Два дня валялся на нарах, тяжело вздыхал, жалел бедного Кучума. Но, работа есть работа, снова пошёл топтать путики, подживлять капканы, снимать добычу. Посматривал по сторонам, конечно, но всё было спокойно.

 

            Дней через пять снова пересёк след тигрицы. Будто в стену упёрся, уставился на след, словно это не местный зверь прошёл, а нечто невиданное доселе, из ряда вон выходящее.

 

            - Припёрлась опять…

 

            След спускался с той же сопки, утыкался в путик, где она подходила к самому капкану и долго обследовала его, обнюхивая и рассматривая. Это всё Фёдор определил по следам. Приманку не тронула, да и не должна была, ведь тигры едят только свежее мясо. По крайней мере именно так и думают все охотники. Знают, что даже свежее, но уже замороженное мясо, зверь есть не будет. Это медведь, тот с удовольствием ест всё подряд, особенно уважает тухлятину. Даже сам, поймав и задавив зверя, не ест его в свежем виде, а сперва привалит всяким хламом, подстилкой лесной, дождётся, когда запах крепкий пойдёт от добычи, тогда уж и приступает к трапезе.

 

            Пройдя по следам, - привычка такая, охотник обнаружил кое-что, озадачившее его. Тигрица была одна, оставила котят в крепких зарослях на сопке, это говорило о том, что она опять вышла на охоту. А походив по следам ещё, Фёдор наткнулся на лежанку. Было видно, что тигрица провела на этой лежанке не мало времени, местами снег был даже подтаявший. Караулила.

 

            - А кого она здесь могла караулить?

 

            Любой охотник знает, что все кошачьи, что тигр, что рысь, очень терпеливые, очень сторожкие звери, могут часами и даже днями лежать рядом с тропой, чтобы дождаться свою добычу. Именно лежать недалеко от тропы, вопреки расхожему мнению, что рысь сидит на дереве и оттуда нападает на свою жертву. Никогда рысь, как и тигр, с дерева не охотится.

 

            - Кого она здесь ждала?

 

            Присев на корточки, охотник присмотрелся сквозь мелкие кусты в ту сторону, куда тигрица лежала головой. Метрах в сорока ниже по склону и правда был какой-то широкий след. Присмотревшись внимательнее Фёдор открыл рот… Это был его путик…

 

            - Это что, она меня…? Она меня караулит?

 

            Не поверив, не желая поверить в то, что обнаружил, Фёдор торопливо спустился на свою тропу и двинулся по ней, оглядываясь во все стороны.

 

             А ещё через два дня он увидел тигрицу.

 

            Вообще, встреча тигра с человеком происходит очень редко. Зверь осторожный, хитрый, можно даже сказать умный. И чтобы встретить его где-то в лесу, в его доме, должны быть на то серьёзные причины, или уж какое-то дикое стечение обстоятельств.

 

            Охотник шёл от зимовья, работал на путике, когда лёгкая тень привлекла его внимание. Скорее всего, и тень-то эту он заметил, по той причине, что заставлял себя в последнее время постоянно находиться в напряжении. Он остановился, всматриваясь в ту сторону, где ему показалось какое-то движение, вдруг увидел, как плавно, изящно, словно не касаясь снега, поперёк тропы вышла и остановилась огромная кошка. Просто огромная!

 

            Вышла и встала как раз над тропой, повернув голову и уперевшись взглядом в глаза Фёдора. Так ему показалось, - прямо в глаза. Расстояние было приличное, но волосы под шапкой, кажется, зашевелились. Кончик хвоста чуть дёрнулся и тигрица, так же легко, скрылась в зарослях.

 

            Повертев в руках абсолютно бесполезную, в подобной ситуации, тозовку, охотник ещё потоптался на месте, покрутил головой, но, всё же пересилил себя и двинулся дальше.

 

            День прошёл нервно. Постоянно хотелось оглянуться, прислушаться, всё казалось, что где-то верхом, сопкой пробирается давешняя гостья.

 

            - Чего они тут остановились, что им надо?

 

            Этот вопрос застрял в голове и требовал ответа. А ответа не находилось. Нет, не находилось. По логике и опыту, семья должна жить там, где есть корм.

 

            - Где корм… Где корм?!

 

            Но ведь кабанов, любимой добычи тигров, в округе нет. Нет. Была семейка, как раз под этой сопкой, так они ушли сразу, после того, как я на них поохотился. Кабарга? Кабарга на сопке есть, не очень много, но встречается. Может кабаргой кормятся...

 

            Утром, выйдя на путик, с интересом обнаружил в руке карабин.

 

            - Когда успел его взять вместо тозовки? ...

 

           И не на плече, а именно в руке, готовый к выстрелу. Что это?

 

           - Это просто нервы. Нервы. Просто Кучума жалко. Всё пройдёт, всё… Вот уйдёт это семейство, перестанут следы встречаться и всё будет по прежнему. Сколько лет охотился, ходил по тайге не оглядываясь, всё пройдёт, всё пройдёт.

 

Тигрица стояла прямо на тропе и пристально, не мигая, смотрела на обалдевшего охотника, торопливо дёргающего затвор карабина.

 

            Уже когда она исчезла, лишь чуть шевельнувшись, лишь чуть дёрнув хвостом, патрон, наконец заскочил в патронник и приклад упёрся в плечо.

 

            Руки не слушались, на лбу выступила испарина.

 

            - Что это? Что? Она на меня охотится?! Значит бывает такое? Бывает?

 

            В голове переваливалась какая-то каша, из которой выплывали события двухлетней давности.

 

            - Не поверил ведь тогда Николаю Аверьяновичу, что тигр прижал его к скале. Не поверил. А, получается, он тогда правду рассказывал. Вот как легко можно сломать дружбу и оскорбить человека. Недоверием оскорбить.

 

            Фёдор крутил головой во все стороны, сопровождая эти движения поворотами ствола карабина. Теперь уже было ясно, что тигрица решила нападать на человека. От этой ясности легче не стало. Ведь человеком этим был он сам.

 

            Что делать? Что теперь делать?

 

-Стоп! Она стояла близко, совсем близко. Почему не напала? Два-три прыжка и всё. Всё!

 

            …Близко. Близко… Что-то не то, что-то не так. Не так!

 

            Фёдор вдруг понял, что не так, или начинал понимать. Когда в прошлый раз она вышла на тропу боком, было всё так. Огромная, красивая кошка, только глаза какие-то потухшие. Пустые глаза, или грустные. И далековато была.

 

            - А сейчас она стояла ко мне головой… Она же худая как доска! Она худая… Болеет?

 

            Да, скорее всего, тигрица была больна. Её болезненная худоба чётко отложилась в памяти охотника.

 

            Когда вечерами перечитывал директорскую книжицу о работе егерей, узнавал, что егеря не только гоняются за браконьерами. Оказывается, основная работа егеря, это создавать условия для нормальной жизни животных. Это и строительство кормушек, с последующим выкладыванием туда корма, это посевы кормовых культур именно для зверей, это устройство солонцов, так как очень многие животные не могут нормально жить без соли. Да много таких работ, они называются биотехническими мероприятиями.

 

            А ещё там описывается, что егеря должны следить за здоровьем животных, и иногда даже производить отстрел больных. Правда, это по особым разрешениям, например, больных бешенством лисиц.

 

            - Я пытаюсь оправдать себя? Пытаюсь… Ещё не убил, а готовлю себе оправдание…

 

            К ночи снова испортилась погода. Небо заволокло холодными, зимними тучами, порывистый ветер выхватывал из этих туч охапки снега и сыпал его по тайге, сыпал без жалости, будто знал, что снегу много, и он ещё долго не иссякнет. Этот же ветер утрамбовывал сугробы, заметал человеческие и звериные следы.

 

            Утром ничего не изменилось, может ветер стал потише, а снег валил и валил не останавливаясь. Фёдор решил сделать выходной, устроить банный день. В такую погоду даже по хорошо знакомому путику лазить, мало приятного, тем более, если знаешь, что на тебя охотятся, хотят тебя сожрать.

 

Позавтракал, покрутил приёмник, взял вёдра, отправился на ключ по воду, что бы согреть её на печке и помыться. Из головы так и не выходила тигрица с её котятами.

 

            - Где они сейчас? Голодные, или поймали кого?

 

            Зачерпнув воды, развернулся к зимовью, до которого рукой подать и увидел её. Кошка медленно, как показалось, слишком медленно, будто крадучись, пробиралась по береговым кустам. Их разделяли какие-то шаги, может десяток шагов.

 

            Одно ведро выскользнуло из руки и, опрокинувшись, покатилось по тропинке, издавая гнусавые, металлические звуки. Тигрица сделала мягкий, словно в замедленном кино, прыжок в сторону и исчезла.

 

            Добежав до зимовья, сунул ведро с водой к двери и схватил карабин. Выглядывая из-за угла, пытался определить место, где она могла затаиться, но береговые тальники и молодой пихтач устроили там сплошную, непроглядную стену, сквозь которую ничего невозможно было различить.

 

            - На меня охотится. На меня… Тварь…

 

            Весь день просидел в зимовье, то и дело выглядывая в приоткрытую дверь или мутное, полузамёрзшее окошко. Но тигрица больше не показалась.

 

            Ночью снег прекратился, а ветер разогнал остатки дряблых туч. Упал мороз.

 

            Идти на путик совсем не хотелось. Топтался по зимовью, делал какую-то совсем не нужную работу, переставлял с места на место посуду, подмёл пол глухариным крылом. Оттягивал время выхода. Сам понимал это и всё оттягивал. Даже листок из старой, завалявшейся тетради вырвал, карандаш взял, но убрал и листок, и карандаш. Некому было писать записку.

 

            - Или иди, или оставайся. – Нарочито громко сказал.

 

            Проверил карабин, убедившись в десятый раз, что патрон в патроннике, в ожидании команды, нож на боку, легко вытаскивается из ножен. Шагнул по свежему снегу.

 

            - Как на войну… Что за напасть? Дался я тебе.

 

            Тигрица вышла на тропу в том месте, где Фёдор увидел её впервые. Вышла так же боком, так же неожиданно, просто появилась, как привидение. Только теперь она была совсем близко. Совсем близко…

 

            Глаза, не мигая и не прищуриваясь пристально смотрели на человека, на своего извечного врага. Во всём облике была какая-то безысходная решимость. Она не собиралась больше отступать, убегать, прятаться. Она всем видом показывала, что именно сейчас должно всё решиться. Всё…

 

            Сколько раз за свою жизнь тигрица видела этих несуразных, неуклюжих людей, шагающих на двух ногах. Но тогда она их видела издали, не позволяя приблизиться к себе даже на выстрел. Проявляя особую осторожность, видела их сквозь заросли, видела через реку, или плывущими в лодке по этой реке, видела на той стороне поля, на дороге, когда сама находилась в безопасности, далеко на скале, на сопке. А теперь видит вот так. Близко. Почти рядом. Рядом… 

 

 Достаточно двух прыжков и одного лёгкого удара лапой, чтобы этот человек сломался. Одного удара лапы будет достаточно, чтобы человек больше никогда не поднялся на свои две ноги, он больше не сможет ходить по тайге и стрелять по верхушкам деревьев. Всё зло в тайге от человека. Это он стреляет, пугает зверей, он ставит разные ловушки… Достаточно одного удара лапой…

 

            Всякий мандраж сразу прошёл, да его и не было, мандража, были сомнения. Да, сомнения! Никак не мог согласовать свой ум со своей же совестью. А теперь всё встало на свои места. Теперь уже отступать некуда:

 

            - Или я, или меня.

 

            В голове вихрем пронеслась вся жизнь, вспомнилась мать, почему-то заметно постаревшая, стоящая в обнимку с Любаней. Любаня, чуть располневшая после рождения детей, но от этого ставшая ещё желаннее, сыновья, тянущие к нему руки, даже дед вспомнился, давно упокоившийся на деревенском кладбище.

 

            Медленно, медленно поднял карабин и в прорезь прицела поймал лопатку зверя. Чуть ниже… Чуть… Где сердце. Вот. Да, вот же оно бьётся, вот.

 

            И правда, было чётко видно, как шерсть чуть вздрагивала от ударов сердца.

 

            Палец плавно потянул спусковой крючок, уже начался процесс, возврата которому не бывает. Не будет возврата. Не будет… Это как плохое, бранное слово, случайно вылетевшее в приличной компании. Становится стыдно за это слово, но вернуть его уже невозможно. Так и пуля, несущая смерть. Вылетевшую пулю не вернуть, не оживить того, кому предназначена эта пуля…

 

            - Почему, почему она даёт себя убить? Не может быть, чтобы она не понимала, что сейчас будет выстрел. Почему так покорно стоит и ждёт выстрела? ...

 

            Почти физически ощущая за спиной ту скалу, у которой Николай Аверьянович торопливо произвёл выстрел, Фёдор ослабил палец на спусковом крючке, но мушку от ещё бьющегося сердца не убирал. Ещё раз посмотрел в глаза зверю.

 

           Ему показалось, нет, не показалось, это так и было на самом деле, тигрица смотрела на него с какой-то затаённой болью, взгляд её выражал страдание, тяжёлые муки, выпавшие на её долю. И сожаление. Сожаление, что человек не может её понять, или не хочет. Человеку легче пошевелить пальцем на спусковом крючке и все проблемы будут решены.

 

            Тигрица медленно, медленно отвела тяжёлый взгляд, а потом и вовсе отвернулась от охотника.

 

Стало чётко видно, как на шее развалилась шерсть.

 

           - Ошейник? Откуда ошейник?!

 

           И тут Фёдор всё понял: это петля!!

 

           - На шее тигрицы петля! Она где-то попала в браконьерскую петлю, затянула её и открутила, оборвала. И петля осталась на шее затянутая.

 

           - Она… Она же хочет, чтобы я ей помог? ...

 

           Карабин медленно опустился, тигрица снова повернула к человеку огромную голову, с широкими, рыжими бакенбардами, сразу скрыв в густом меху даже признаки присутствия петли. Подняв верхнюю губу, показала белый, кривой клык невиданных размеров. Издала короткий, гортанный рык, похожий на дальнее бормотание летней грозы, в жаркий, душный день и исчезла, словно её и не было.

 

           Перед глазами охотника ещё стоял образ этого лесного великана и он, будто только теперь увидел, как по хребту, под шкурой проступают позвонки, а на боках увидел вдруг, торчащие рёбра, подчёркивающие высшую степень худобы, истощенности попавшего в беду зверя.

 

           Осмысливая всё увиденное, случившееся, Фёдор шагал по путику и машинально выполнял работу: очищал капканы от снега, обметал сбежки, поправлял что-то, добавлял приманку. Уставившись на кусок рябчика, который хотел подвесить на приманку на очередной капкан, он, вдруг, понял, что котята, где-то в сопке, голодные.

 

            - С тех пор, как они съели Кучума, прошло почти две недели, а тигрица всё это время ходила за мной. Сами они ещё не охотники, не умеют. Если ещё не погибли, их надо срочно чем-то кормить.

 

           Развернувшись, он торопливо зашагал к зимовью. Или читал где, или просто из разговоров, Фёдор знал, что тигры не едят мёрзлое мясо. Он снял с лабаза два куска кабанятины и занёс в зимовьё, положил в ведро, подвесил над печкой.

 

          Утром, завернув растаявшее, выделившее кровавый сок, мясо в целлофановый пакет, укутав в старую куртку, сунул поклажу в рюкзак и двинулся в сопку, где когда-то нашёл поляну с окровавленным снегом. Почему-то шёл быстро, торопился. Сам себя тормозил, и тут же набирал ход, спешил. Спешил.

 

            В густых зарослях элеутерококка и орешника не больно разбежишься, приходится выискивать проходы, звериные лазы и по ним пробираться. Путь себе определил именно на сопку, на ту поляну, в надежде найти там котят. Но пробираться долго не пришлось, вчерашние следы молодых зверей встретились уже здесь, на склоне. Пройдя по следам какое-то время, Фёдор обнаружил две свежие лежанки тигрят. Чуть в стороне была и третья, большая, но она заметена снегом. Значит мамка не появлялась тут давно.

 

            Постоял, раздумывая, выложил куски мяса, специально закровянив снег и испачкав кусты, чтобы было больше запаха, ушёл своим следом.

 

            В соседнем госпромхозе была одна бригада по отлову тигрят. Трое братьев. Когда им давали разрешение на отлов, они очень серьёзно готовились, потом искали тигрицу с котятами и начинали гонку. Гонка эта, как и сам способ отлова тигрят, требовали очень выдающихся физических способностей.

 

            Сперва все трое, на лыжах, бежали и бежали по следу тигриной семьи. Гонка эта проходит шумно, с криками, со стрельбой в воздух, чтобы заставить семейство удариться в панику, уходить от погони как можно прямолинейнее.

 

            Преследование продолжается не один день, да и ночью, с фонарями, нужно бежать и бежать, гнать зверей, чтобы они, в конце концов, ослабли, обессилели. А мамка, от усталости, потеряла способность защищать своих детёнышей. И наступал такой момент, когда котята больше не могли убегать, останавливались и принимали оборонительную позу. Один из бригады продолжал гнать тигрицу, беспрестанно стреляя в воздух, дальше и дальше отпугивая её.

 

            Двое других преследователей настигали котят и, отогнав одного, другого начинали ловить. Основной способ отлова, это когда люди доводят кота до отчаяния, раздразнивая его всеми способами, и он набрасывается на обидчиков, попадая в крепкие, умелые руки, оказывается прижатым к земле крепкими рогатинами. Его связывают, оставляют на месте и бросаются в след за вторым, ни минуты не расходуя на отдых. Если учесть, что такой котёнок весит более ста килограммов, то можно только догадываться, каким мужеством, сноровкой и ловкостью должны обладать ловцы этих зверей. Какая сила и выносливость должна быть у них.

 

            Связанного котёнка укладывают на носилки и вытаскивают к ближайшей дороге. Спешат за вторым, так как зверь не может долгое время находиться в обездвиженном состоянии, он может погибнуть от разрыва сердца. Снова, чуть не бегом, несут его к дороге, к машине. И хорошо, если так повезёт, что та дорога окажется не далее десяти, пятнадцати километров, и не будет на пути таёжных рек и проток, с их вечными пропаринами, а то и вовсе не замерзающим руслом. Адский труд.

 

            Фёдор уже спустился с сопки, выбрался на свою тропу и шёл к зимовью. Постоянно чувствовал на себе взгляд, но сам, как ни старался, как не присматривался, ни крутил головой во все стороны, никого заметить не мог.

 

            Когда тигрица, словно из ниоткуда, опять возникла перед охотником, он, хоть и вздрогнул от неожиданности, но смотрел на огромного зверя уже другими глазами. Совсем по другому смотрел.

 

           Он сразу увидел затянутую петлю, даже увидел, что петля изготовлена из старого, ржавого троса. Увидел, как трудно дышит тигрица, видимо петля серьёзно перетянула горло. Даже не снял с плеча карабин. Стоял и рассматривал тигрицу, впервые так близко, впервые почти спокойно. Она тоже смотрела. Смотрела в упор, определяя, сможет ли этот человек помочь ей выбраться из беды, из большой беды, в которую она попала по вине может и другого, но, всё же человека. Захочет ли он помогать. Стоит ли ему довериться? Снова показала клыки и исчезла, совершенно не потревожив ни одну веточку, ни один кустик.

 

            Вечером Фёдор опять занёс большой кусок мяса и положил оттаивать. Нашёл на полке пассатижи и сунул в карман куртки. Ночью плохо спал, ворочался.

 

            - Интересно, а были когда-то несчастные случаи при отлове котят? Наверное были. Может кого поцарапал… Тьфу ты…

 

            Утром следующего дня не составило труда найти следы тигрицы. За ночь она пару раз обошла зимовьё и до утра лежала под лабазом. Только перед рассветом ушла. Фёдор встал на след, и начал неторопливое преследование. Все сомнения были отброшены, погашены. Была цель, чёткая и ясная, и он не отступит от поставленной цели. В рюкзаке кусок оттаявшего мяса, а так же продукты для себя, на три дня, маленький котелок и топор.

 

            Когда тигрица поняла, что человек неотступно идёт её следом, что он и не думает отдыхать, а значит и ей не даёт, не позволяет прилечь, она начала нервничать, злиться. Принималась бежать прыжками, но, тут же задыхалась и останавливалась, разворачивалась навстречу преследователю и скалилась, пыталась рычать.

 

            Дважды обогнули сопку, продираясь по немыслимым кущам и заломам. Фёдор продирался по следу только что не ползком, преодолевая дикие заросли, куда уходила от него тигрица.

 

           Услышав, а потом и увидев приближающегося человека, она снова делала один, два прыжка и переходила на быстрый, рысистый шаг, опять и опять скрывалась в непролазной чаще. Так продолжалось весь день.

 

К самым сумеркам тигрица уже не убегала, хоть и пыталась скрыться, но не могла, физически не могла. Её истощённый организм не мог перенести такие нагрузки, ей требовался отдых. Трудно переступала, покачиваясь из стороны в сторону. Но когда человек подходил слишком близко, она резко разворачивалась и злобно била лапой снег, который разлетался широким веером, скалилась, сипела, шла дальше, едва удерживая огромное тело, чтобы не упасть.

 

            Уже стемнело, а кошка продолжала шагать и шагать, правда, движения стали совсем замедленными, будто тягучими и неуклюжими. Фёдор видел, что зверь на пределе, выбрав место, где можно скоротать ночь, остановился и развёл костёр. Настелил себе толстый слой лапника, привалился спиной к нагретому у костра сутунку и сразу уснул.

 

            За последние две недели он ни разу не спал так спокойно, как сейчас. Спал так, будто сделал самую большую и трудную работу в своей жизни, в таком случае ещё говорят: спал, как младенец.

 

            За ночь поднимался раза четыре, подживлял костёр, переворачивался на другой бок и снова засыпал, не обращая внимания на крепкий, по настоящему зимний мороз. Звёзды заполонили всё небо, не оставив даже чуточку свободного места, подмигивали наперебой, и на душе охотника становилось ещё теплее, ещё легче.

 

            Чуть начало брезжить, человек, напившись уже крепкого, горячего чая, двинулся по следу. Тигрица, лежавшая в каких-то тридцати шагах от преследователя, трудно поднялась и, тяжело глянув на приближающегося человека, даже не оскалилась, двинулась вперёд. Фёдор поджимал, не давал даже остановиться.

 

           Когда солнышко добралось до своей верхней точки, двое, зверь и человек, шли друг за другом совсем рядом, человек мог бы дотронуться до хвоста тигрицы, но не делал этого, просто шёл и шёл следом. Он шагал, нарочито громко разговаривая, приучая к себе, к своему голосу, к своему запаху дикого зверя.

 

            Тигрица уже не оборачивалась, не била лапой снег. Она трудно дышала, сипела и свистела. Уже снова, в который раз они оказались у подножья той самой сопки, где ждут голодные котята, откуда и началось это путешествие, эта гонка за жизнь. За вчерашний и сегодняшний день они уходили довольно далеко, пробираясь распадками и калтусами, но обязательно возвращались сюда. Сюда, где ждут беспомощные котята.

 

            Когда тигрица, обессилев, останавливалась и, с трудом поворачивала к преследователю огромную голову, охотник тоже останавливался, но каждый раз он останавливался всё ближе и ближе. Расстояние измерялось уже не метрами, или шагами, а какими-то двумя, тремя четвертями.

 

            И вот, ближе к вечеру, настал тот момент, когда тигрица остановилась, чуть повернула голову, даже не увидев человека, упала, подкосив все четыре лапы. Не легла, а именно упала на мягкий, пушистый снег.

 

            Фёдор сделал широкий шаг и присел рядом, на одно колено, мягко положил руку на загривок кошке. Та вздрогнула от прикосновения, но уже ни сопротивляться, ни встать, ни рычать сил не было. Даже показывать клыки не хотелось, она смирилась… Отдала себя в руки человека.

 

            Перебирая мягкую, шелковистую шерсть, Фёдор осторожно продвигал руку к голове. Нужно было спешить, ведь тигрице хватит и одной минуты, чтобы отдохнуть и набраться сил для одного удара. Нет, она может наброситься не от злобы, или другой причины, просто она дикий зверь, вольный зверь, и просто инстинкт самосохранения может в любой момент проявиться.

 

            Нащупал петлю и просунул под неё палец. Петля была очень плотно затянута на шее зверя. Не делая резких движений, вытянул из кармана пассатижи, перехватил их поудобнее и медленно просунул рядом с пальцем. Приложив не малое усилие, перекусил трос и сразу почувствовал, как глубоко и свободно вздохнула тигрица. Какая-то мелкая дрожь прошла по её телу, но она продолжала лежать, полностью подчинившись человеку, доверившись ему.

 

            Медленно убрал руку, ещё раз залюбовавшись красотой этого лесного гиганта. Отполз на шаг в сторону и стянул с себя рюкзак, извлёк оттуда свёрток с мясом. Кусок мяса, хоть и был укутан старой курткой, но уже изрядно подмёрз, видимо холодная ночь сделала своё дело. Положил его перед мордой кошки.

 

            Тигрица медленно подтянула, подобрала под себя лапы, качнулась и легла на живот, подняла голову. Казалось, она удивилась, увидев рядом с собой человека, задержала взгляд на расплывшемся в улыбке лице, но ни враждебности ни страха не проявилось. Обнаружила мясо, прямо перед носом, нежно, словно лаская, дотронулась до него языком, просто прикоснулась. Ещё полежала, будто прислушиваясь к окружающей тайге, более уверенно лизнула мясо. Снова посмотрела на человека и трудно, словно после продолжительной болезни, поднялась. Опять замерла, постояла так, демонстрируя своё великолепие, словно осмысливала, что случилось, что с ней произошло, взяла в зубы мясо и медленно, тихонько ушла в заросли.

 

            Фёдор неторопко шёл к зимовью, мечтая о том, как он сейчас натопит печь, напьётся вкусного чая и завалится спать. Ловил себя на мысли, что никак не может сдержать улыбку.

 

            - Если кому-то рассказать, всё равно не поверят. И не нужно рассказывать.

 

            После окончания охотничьего сезона Фёдор сдал пушнину и зашёл в кабинет директора.

 

            - Я прочитал книгу, которую вы мне давали. Занятно. О работе егеря.

 

            - Это сколько же лет прошло? Долго читал.

 

            - Каждый овощ в свой срок зреет.

 

            - Значит, надумал, созрел?

 

            -Да, хочу работать егерем.

 

            - Сначала на курсы отправим, это не простое дело, учиться нужно.

 

            - Я согласен.

 

   

 

Приглашаю на свой сайт  http://tomilov-andrei.ru/ 

 

 

 

 

  На солонцы

                                                 НА СОЛОНЦЫ…

 

 

 

            В далёкой, дикой, такой неуютной, промозглой Африке, начались проливные  дожди, пришёл сезон. А в благодатной долине Батюшки Амура, в это время уже отшумела, отбушевала дурнинушкой весна, закончилось бешеное кипение черёмухи по берегам  таёжных рек и ручьев, прекратились азартные хороводы птичьих круговертей, всё стало приходить в спокойное состояние. Начиналось лето. 

 

            Примерно в среднем течении реки Мотай, в сорока километрах от Бичевой, расположилась совхозная пасека. Она стоит на живописном берегу реки, занимая собой довольно приличную площадь, до самой кромки леса. Чуть поодаль, у небольшого, но говорливого ключика, возвышается пасечный домик. Там живёт бессменный пасечник, которого все заезжие, и рыбаки, и охотники, и ягодники, все зовут не иначе, как Егорыч. Человек хороший, жизнерадостный, всегда  весёлые бисеринки в глазах прыгают, всегда рад приезжающим. От него частенько попахивало медовухой, но пьяным его никто и никогда не видел. Он никогда не был хорошим работником, но его держали здесь, держали, потому что другого просто не было. 

 

            Но вот в чём он был хорош, в чём действительно преуспел, так это в браконьерстве. Вот тут он был мастером, и делал это с охотой, с желанием, и даже с остервенением.

 

          По окрестным распадкам у него было раскидано около десятка солонцов, а две-три лесные полянки он засевал каждую весну соей, люцерной, или рапсом,- для прикармливания  изюбрей, сохатых, да просто косуль и кабанов, которыми он тоже не брезговал.

 

Добыв на солонце зверя, он больше не появлялся там в этом году, а то и следующий год пропускал,- давал отдых. Охотился  в это время на других солонцах, или на другом поле. Все солонцы были оборудованы прекрасными лабазами, где было удобно сидеть в ожидании зверя всю ночь, и не только сидеть, а можно было даже и вытянуться, прикорнуть, вздремнуть, значит. На каждом поле, где были посевы, он тоже строил удобный скрадок,- небольшую земляночку, с оконцем в сторону поля.

 

     Мясо, добытое здесь, Егорыч возил на лодке  в Бичевую,  где благополучно сбывал с помощью хорошей знакомой, а вернее подруги, работающей в сельской столовке. Спрос на мясо был неограниченный, а если удавалось добыть панты, то такую продукцию отрывали с руками. Особенно  азартно скупали  панты местные корейцы и заезжие китайцы.

 

     Всё лето на пасеке были гости, - часто наведывались. Кто на рыбалку,- места для этого занятия тоже прекрасно себя оправдывали, кто на охоту,- но это уже особо приближённые, чтобы всё тихо было. Однако бывало и так, что приезжали промхозовские  ребята, - тоже мяска добыть, хотя сами на охране стояли, или просто погулять на свежем воздухе, пображничать.

 

     Так и получалось, что на  пчёлок у Егорыча времени, ну совсем не оставалось, то на солонцы, то на посевы, то в деревню,- мясо везти, то гости, то другие,- сплошной аврал и нервотрёпка. Трудно ему приходилось. Но Егорыч, мужик жилистый, всё «терпел», с улыбочкой терпел.

 

     Племянник как-то приехал,- он только окончил техникум, в Хабаровске учился, а теперь вот направляют куда-то на север, на отработку. Вот приехал попрощаться, а заодно и поохотиться с дядькой, больно уж тот интересно всё о лесной жизни рассказывал. Хороший парень, душа на распашку, а улыбчивый, видно в дядьку пошёл, радостно на мир смотрит, чуда ждёт.

 

     Встретились по родственному, душевно. Егорыч любил племянника, один он у него был, любил как сына. Медком с дороги угостил, бражки предложил, хотя сам сомневался, не рано ли парню. Но тот отказался от браги, смутился и отказался.

 

     - Ну и хорошо, и правильно, нахлебаешься ещё этой гадости.

 

     Себе налил алюминиевую кружку и стоя, чуть отворотившись, выпил, - за встречу. Утёрся загрубевшей ладонью, сел напротив племянника и стал выспрашивать его о городском житье-бытье.

 

     Тот с удовольствием жевал копчёную изюбрятину, запивал сладким, горячим, чаем и что-то захлёбисто рассказывал. Егорыч и не вдавался в его рассказ, слушал его в пол-уха, что-то размышлял про себя и просто радовался, что рядом родная душа.

 

     -Завтра к вечеру на солонец пойдём, покараулим ночку.

 

     -Только я не умею, ты хоть расскажи, что делать.

 

     -Расскажу, всё расскажу, и покажу, тебе понравится. Ещё так понравится, что может, передумаешь на свой север ехать, останешься  здесь, вместе промышлять будем, заживём красиво.

 

     Назавтра была прекрасная погода, во всё небо лились потоки солнца, веял с низовьев лёгкий ветерок, ровно и упруго гудели над пасекой пчёлы, а в прибрежных кустах на перебой заливались соловьи, не замечая, что уже кончилось утро, и давно наступил день.

 

     Мужики сплавали до ближнего залива, сняли сетёшки, выпотрошили пару  ленков и заварили шикарную уху. Племяш с удовольствием хлебал большой, деревянной ложкой  запашистое варево,  закусывал огромными кусками свежей лепёшки, улыбался во всю рожу дядьке.

 

     -Ну что, сейчас и пойдём на солонец-то?

 

     -Нет, отдохнём малость,  тут недалече, можно и ближе к вечеру отправиться.

 

     - Тогда  я с удочкой потопчусь по берегу, можно?

 

     -А почему нельзя, валяй, покорми комариков, они дюже падкие на свежую- то кровь.

 

     Ближе к вечеру мужики собрались на солонец. Племяш заметно волновался, но дядька подсмеивался над ним беззлобно, шутил, и это успокаивало.

 

     Шагать  лесной, мало заметной тропкой было трудно. Это дядька, он постоянно здесь лазит, а племяш был чуть изнежен городской жизнью, избалован  асфальтом тротуаров, хоть и бодрился, но устал быстро. Лицо  густо покрылось потом, спина тоже взмокла, ноги стали ватными и непослушными. Егорыч вовремя заметил усталость напарника и остановился на перекур. Комары, которые всю дорогу гудели сзади, с удовольствием облепили лицо, шею, уши, принялись за работу.

 

     -Это ничего, это по началу маетно, а скоро привыкнешь, понравится.

 

     Племяш  уткнул лицо в запашистый мох, обхватил голову руками, спасаясь от навязчивых комаров, и отрешённо молчал.

 

     Солнышко приближалось к горизонту, воздух становился прозрачнее и волнами наплывал, то, обдавая  полуденным теплом, то, окатывая холодной сыростью. К комарам присоединились, пришли на помощь полчища почти не заметных, очень мелких мошек, – мокрец. Их укус почти не чувствуется, но вскорости те места, где поработал мокрец, всплывают и горят нетерпимо. Непривычные люди сдирают кожу до крови, а припухлость не проходит, порой, несколько дней.

 

     Егорыч похлопал парня по плечу:

 

     -Ничего, ничего, тебе понравится, пойдём, тут  недалече.

 

     Они снова шли, снова отмахивались от комаров, размазывали по лицу мокреца, смешивая его с кровью, уворачивались от еловых сучьев, пытавшихся попасть именно в глаза, запинались за бесчисленные колоды, снова отдыхали и опять шли «тут недалече».

 

Наконец, в уже сгущающихся сумерках, когда кончились не только силы, но и комаров стало меньше, просто видимо всех перебили, дядька обернулся и радостно сообщил, что уже пришли.

 

     -Вон, видишь лабаз? – он указывал на разлапистую сосну, стоящую на краю какой-то ямы. В яме была мутная, неприятная на вид жижа, да и запах, доносившийся оттуда, оставлял желать лучшего.

 

     -Жалко, что маловат лабазок-то, а то бы вместе посидели. Веселее вместе-то, да ладно, ты вон на берёзу залезешь, досточку меж сучьев пристроишь, и ночь-то как-нибудь…   Егорыч где-то нашёл осколяпок доски и заставил племянника залезать на берёзу. За ремень ему он привязал верёвку. Вторым концом верёвки завязал рюкзак, ружьё и осколок доски. Когда тот забрался на верхотуру, кое-как закрепил в сучьях доску и примостился на неё сам, удерживая одной рукой ружьё, другой,  обхватывая  ствол дерева и придерживая рюкзак, дядька похвалил.

 

     -Ну, вот и молодец. Теперь надо затаиться и караулить. Как услышишь, что зверь пришёл, свети на него фонариком, он у тебя в рюкзаке, и стреляй. Потом слезаем, обдираем, и таскаем мясо. Вот и всё.

 

Он ушёл к своему лабазу, а племяш ещё пытался понять: что с ним, где он, и как дальше.

 

     Может, это всё шутка, так она слишком затянулась, да и не похоже, что дядька шутит. «Таскать мясо»- это что, на себе.… Да хоть бы без мяса-то как-нибудь выйти…

 

     Его снова бросало в пот, начинало знобить, а комары уже безнаказанно хозяйничали на  распухших от постоянных укусов ушах и шее.  Подступала темнота. Она мягко обволакивала, обнимала  каждый кустик, каждое дерево. На полянке пробросило туман, он ещё сильнее подчёркивал  наступившую ночь. Прорисовались, проявились первые, неуверенные в себе звёзды. Разрывая ночь, где-то далеко в сопках, рявкал козёл, появились и другие, неведомые звуки мрака.

 

     Племянник сидел с широко распахнутыми глазами, судорожно обхватив руками ствол берёзы. Каким-то чудом ему удавалось ещё удерживать и рюкзак, и ружьё. Сейчас они казались такими бесполезными, что даже становилось обидно от их присутствия.

 

     Вот звёзды стали ярче, крупнее, и будто ближе. Кузнечики, умолкнувшие было, в начале ночи, снова завели свою бесконечную песню, не давая сосредоточиться, услышать что-то важное. Всё тело разламывалось от нахлынувшей усталости, а от неудобной позы руки затекли, занемели окончательно, голова безвольно опустилась на грудь. Кузнечики… шорохи… ночь…

 

     Егорыч удобно расположился на лабазе, развязал котомку и извлёк оттуда заветную фляжку, а так же кусок копчёного мяса, хлеб, луковицу. Отбулькав приличную порцию медовухи, отрезал ломтик мяса и с удовольствием вытянулся, смачно жевал. Он очень любил это время, время ожидания, время  наступающей ночи. В это время он оставался  один, один на всей земле, на всём свете. С удовольствием  вслушивался в шорохи и даже представлял, где это пробежала полёвка, задев сухую траву, представлял как осторожно пробирается полоз, подкрадываясь к этой, а может быть совсем к другой мышке. С улыбкой  представлял склон сопки, по которому стремительно прыгает, будто летит, испуганный  гуран, замирает, напружинившись, оборотившись в ту сторону, откуда был намёк на опасность, и рявкает. Так рявкает, что сам пугается ещё больше, и снова летит по склону, летит, обгоняя самого себя.

 

     Наконец, всё стихает. Ночь.… Положив поудобнее карабин, охотник чуть свернулся и задремал. Не шелохнётся ни один листик на деревьях, всё успокоилось в ночной тайге, всё на какое-то короткое время погрузилось в сладостную дрёму. Только гнус: комары, да мошки, беспрестанно тянут свою заунывную, тонкострунную мелодию. Да и они, будто притомились, значительно ослабили свой напор, свой натиск, дали всем обитателям леса чуточный отдых.

 

     Перед самым рассветом, когда ещё видимых изменений в природе нет, а лишь движение воздуха изменилось, едва заметное движение воздуха, Егорыч услышал подозрительные звуки.  Если он и уснул, то сон его был очень чуткий, готовый прерваться по любому поводу, прерваться полностью, без малейшего намёка на сонливость. Вот и сейчас, лишь появился какой-то посторонний звук, рука охотника, лёгким движением обняла  шейку карабина.

 

     Отдалённые шорохи повторились. Правда это было ещё не близко, ещё где-то на той стороне мочажины, но Егорыч приготовился, он понял, что приближается какой-то зверь. Тот шёл не очень осторожно, потрескивал мелкими сучками, шуршал травой. Это как-то насторожило охотника, много раз он добывал на солонцах зверей, но всегда они выходили очень осторожно, а тут что-то непонятное, можно сказать, что «прёт, как на танке», очень нагло идёт.

 

     Вскоре шелест травы и треск сучьев, особенно хорошо слышимые в ночи, приблизились почти вплотную к лабазу, и всё стихло.

 

     -Интересно, кто бы это мог быть?- не шелохнувшись, размышлял охотник.

 

     Прошли какие-то мгновения, секунды, такие тягучие, что если бы они сложились в минуту, наверное,  взошло бы солнце. Но пока была ночь, тихая, чёрная, именно про них  ещё говорят: глухая ночь.

 

     Егорыч пытался по слуху определить, кто стоит внизу, под лабазом, и в то же время понимал, что стоящий внизу, тоже определяет, кто же там затаился, на верху. У охотника терпение кончилось раньше, он осторожно поднял фонарик и включил его, направил луч вниз.

 

     Яркий свет упёрся во что-то тёмное и округлое, но здесь же заискрились, засияли зелёным цветом, маленькие бусинки-глазки.

 

     -Мама родная, да это медведь…

 

     Тот, будто услышал мысли охотника, чуть попятился и лёг на живот, морду пытался уткнуть в траву, будто прятал свои яркие, блестяшки-глаза.

 

     -Вот он, почему не осторожничая, шёл на солонец, - у него тут добыча закопана, оттого и запах такой, ещё с вечера показалось подозрительным.

 

     Медведь тем временем ещё чуть отполз, уткнулся между двумя кочками, и окончательно затаился. Он и не думал убегать: ну светят на него, ну сидит там человек, может даже с ружьём, ну и что, посидит, да и убежит. Почему это он должен бросать свою добычу, которая, кстати, стала так вкусно пахнуть. Плотнее прижавшись к земле, медведь тяжело вздохнул и прикрыл глаза.

 

     -Ну, это уже наглость!- подумал Егорыч, сознавая, что охота испорчена окончательно. Это ясно, что ни какой зверь не придёт, если тут хозяйничает медведь, да видимо уже не первый день.

 

     -Э-э-х, мА,… и что же мне с тобой делать, коль ты такой ушлый, ишь, притаился, чисто партизан. Ну, что ж, мясо мне твоё без надобности, шкура вон вся облезлая, не вылинял ещё. Вообще, получается, что бесполезная ты скотина, никчёмная. По крайней мере, теперь. Не убивать же тебя из-за одной желчи. Ладно, давай хоть пуганём тебя, чтоб не повадно было по чужим солонцам пакостить.Егорыч одной рукой светил фонарём, а другой приложил карабин, прицелился перед мордой зверя и грохотнул оглушительно, так, что воздух в округе дрогнул, деревья  ропотнули, и ручей на миг остановился.

 

     Эхо выстрела стремительно бросилось к вершине распадка, и, вплетаясь в эхо, обгоняя его, ночь раскололась от бешеного рёва медведя. Он вскочил, а скорее даже подпрыгнул на месте от неожиданного близкого выстрела и ломанулся, что было мочи в сторону, но сослепу врезался всей тушей в сосну, на которой  расслабился охотник. Удар был такой силы, что лабаз заходил ходуном, фонарик выскользнул и, разбрызгивая  яркий свет по сучкам дерева, улетел вниз. Медведь уже фыркал в болоте, давился своим рёвом и болотной тиной, ещё не стихло эхо, а  недалеко, с берёзы, что-то стремительно падало, лишь иногда зацепляясь за сучья, и при этом громко кричало.

 

     Наконец, все падающие долетели, а убегающие убежали, но крик в ночи не прекратился. Это племянник, разрывая одежду на себе и на берёзе, карабкался  обратно. Завывал при этом так, что сопки окрестные содрогались. Но вот и он начал помаленьку затихать, лишь чуть поскуливал в темноте,  видимо добрался до какого-то предела, а может, просто берёза кончилась.

 

     -Племяш, ты чего… слезал-то?

 

     -Я… я… вроде, как … упал маленько. А это ты, что ли рычал-то?

 

     -Не-е, не я, медведь приходил. Я хотел тебя порадовать, чтобы ты полюбовался, значит. Вот и подразнил его чуток.

 

     -Н-ну, считай, что тебе всё удалось, только я где-то ружьё  обронил,.. да и рюкзак с фонариком. Дядька, я здесь долго не продержусь, сильно тонкие сучья.

 

     -А ты за ствол охватись, он выдержит, скоро уже светать начнёт.

 

     -Охватись,… ствол-то совсем тонкий, сгибается уже.

 

     -Тогда спустись пониже, а то опять… слезешь раньше времени.

 

     Племяш замолчал, дядька тоже угомонился, стихло, успокоилось эхо выстрела и криков, прекратилось хлюпанье медвежьих ног по болоту. Весь распадок, да и окрестные сопки, будто вздохнули облегчённо и погрузились в предутреннюю дрёму. Откуда-то из небытия, из ничего, вдруг  образовался  туман, невесомый и прозрачный. Именно в тумане стали прорисовываться деревья, очерчиваться кусты и поляны. А звёзды, хоть и были ещё, но как-то вмиг  стали тусклыми, бледными. Где-то в ключе раздалась первая, неуверенная трель,- соловей подбирал тональность. Приближался рассвет. 

 

                                                *  *  *

 

      Мужики притащились на пасеку только к обеду, больно уж трудно  шагал племянник. К тому же ногу повредил, видно, когда  катапультировался ночью, по причине засыпания и резкого пробуждения. А рожа у него была, - тут никаких слов не хватит, скорее всего, комары устраивали в эту ночь невиданный  банкет.

 

     -Это ничего, ничего,- бормотал Егорыч, дожидаясь отстающего племянника,- это часто так, с первого раза не везёт. Ну, уж потом, как попрёт, только удивляйся успевай. Ничего, ничего, вот чуток отдохнём и на посевы пойдём. Вот где тебе понравится, там красота.

 

     Племянник молчал, лишь отфыркивался от обильного пота, ручьём катившего по распухшему, раскрасневшемуся лицу. Хромая следом за дядькой, он мечтал только об одном: как он вытянется на кровати, в прохладной избушке и не будет вставать с этой кровати до самого своего отъезда.

 

     Когда они вышли на поляну, где располагалась пасека, Егорыч сразу забеспокоился, побежал вперёд, потом резко развернулся и, толи радостно, толи с испугом в голосе, заорал:

 

     - Ро-ой! Рой вышел! Давай быстрее, давай, а то улетит!

 

     На молодой берёзке, на высоте метров четырёх или пяти, висела борода из пчёл. Видно было, что рой тяжёлый, так как берёзка наклонилась под его тяжестью, а кругом ещё летали, кружились пчёлы и продолжали прилепляться к основной массе. Казалось, что у них, у пчёл, какой-то праздник, торжество. И  вся пасека знала об этом торжестве, все тоже радовались, звонко рассекали упругий воздух тысячи и тысячи стремительных насекомых. И действительно был праздник, действительно радость и возбуждение передались каждой семье, каждому улью, все видели и знали,- рождается новая семья. А роды, судя по всему, проходили  весьма успешно. Вес «младенца», похоже, был внушительный, здоровье нормальное, да и погода очень благоприятствовала,- стоял жаркий, ослепительно солнечный день.

 

     Даже племянник, совершенно не понимающий в пчёлах, тоже как-то засуетился, заволновался, хромать  стал более уверенно и расторопно.Егорыч уже слетал к домику, и теперь волок оттуда длинную жердь, старую, потрескавшуюся роевню, и тряпку с верёвкой.

 

     -Давай, давай, подходи ближе, буду тебе урок пчеловождения преподавать.

 

     Племянник  неуверенно улыбался со стороны, с опаской поглядывая на висящий рой.

 

     -Подходи, не боись, им сейчас не до тебя, они в эту пору почти не кусаются, так, редко совсем, когда уж доведёшь. Так что  иди, поможешь мне малость, тебе понравится, увидишь, как я ловко с ними разделываюсь, забудешь свой север, захочешь пчеловодом стать!

 

     Пчеловод привязал роевню на тонкий конец жерди, приготовил тряпицу, чтобы сразу закрыть пойманный рой, и стал объяснять помощнику, что нужно делать.

 

     -Вот роевню поднимешь, под них подставишь, а я по берёзке стукну, рой и свалится в роевню. Опустим потихоньку, завяжем культурненько, и в омшаник. Они там остынут, успокоятся, а на завтра переселим их в отдельный дом, как положено. Вот и вся премудрость.

 

     Племянник тяжело вздохнул, снял с плеча ружьё и положил чуть в сторонку, взялся за жердь.

 

     -Не кусают, говоришь? А может, всё же, сетку бы надеть?

 

     -О, точно, сетку-то я забыл. Да, ладно, не должны они.… Поднимай, пока не улетели.

 

     Племяш,  поднатужившись, поставил стоймя жердь с роевней, которая болталась из стороны в сторону, видно плоховато была привязана. Длины жерди чуть не хватало до висящего роя. Пришлось поднимать жердь на руках, это было тяжело и неудобно. Теперь уже раскачивалась не только роевня, но и жердь, да и сам племяш, топтался из стороны в сторону, пытаясь сохранить равновесие.

 

     -Во, во, держи так, только поровнее.

 

     Егорыч ухватился двумя руками за берёзку и, дождавшись, когда амплитуда колебания, в очередной раз подвела  роевню в нужную точку, сильно встряхнул…

 

     Удачным было именно это встряхивание, почти все пчёлы сразу оторвались от ветки, на которой  висели. Удачно попала в роевню только половина роя, и хоть роевня и наклонилась сильно, но пчёлы не вывалились, это тоже удачно. А вот вторая половина, со всего маха, свалилась на голову того, кто стоял внизу, кто жердь держал. Причём не просто на голову, а скользом, большая часть пчёл, завалилась  за ворот племяннику. Что тут началось…

 

     Егорыч поймал падающую жердь, когда помощника уже близко не было. Он только успел заметить, что тот мелькает где-то в стороне реки. Наскоро накинув на роевню, с оставшимися пчёлами, тряпицу, он сам бросился бежать к берегу, на ходу отмахиваясь и ловко увёртываясь от разъярённых преследователей. Бегство, однако, не помогало, пчёлы летали явно быстрее.

 

     Почти на середине реки азартно нырял племянник. Если бы он был без рюкзака, то получалось бы у него гораздо ловчее, рюкзак как-то сковывал движения. Пчеловод сначала кинулся в одну сторону, по берегу, потом побежал обратно, пытаясь на ходу стащить с себя сапоги, наконец, махнул рукой и ухнулся в воду, стал торопливо зарываться фуражкой  в донный песок. Пчёлы яростно  атаковали вздувшуюся пузырём рубаху и не желающую нырять задницу. Сапоги отчаянно отталкивались от мелководья, но живот, и унырнувшая голова оказывали серьёзное сопротивление. Побарахтавшись так какое-то время, Егорыч снова вскочил и, высоко поднимая ноги, кинулся ближе к племяннику.

 

                                                *  *  *

 

      Отшумел, отзвенел весёлый денёк. Труженицы- пчёлки забрались в свои домики и принялись за переработку нектара, собранного за день. Собрать нектар, - это, конечно, очень важно, но из него ещё нужно приготовить мёд, выгнать лишнюю влагу, чтобы не испортился медок, не забродил. Да сложить его надо аккуратно и именно в те ячейки, которые для этого приготовлены, да запечатать качественно, на сохранение для зимы.

 

     Солнышко одним краем уже присело за сопку, и хоть светило ещё, но уже чувствовалась прохлада вечера, над водой поднялись толпы мошкары и радостно танцевали, то, поднимаясь, то резко падая к самой поверхности. Многие не удерживались в воздухе и прилипали к вечернему потоку. Река относила их на глубину, и они тут же становились добычей рыбёшек. Это мелкий хариус кормился, жировал.

 

     В зимовье, вытянувшись на кровати, лежал племянник. Конечно, если бы Егорыч не знал, что это племяш, он бы не узнал его. Но он твёрдо знал, что это родной души человек. Потому и сидел подле него, вздыхал, кряхтел и, порой пытался подбодрить, может не совсем удачно, но по-родственному.

 

     - Ну, ты это,… чего лежишь-то, вот тряпки-то, смачивай. Я же с уксусом навёл, он махом снимет всякую опухлость. Смачивай, да прикладывай. Лежит.… О-хо-хо. Кто же его знал-то, что так.… А ты молодец, шустро так нырял, это хорошо. Ох, и рожа у тебя, это мы с солонца шли, так ты на  китайца был похож, а теперь, даже не знаю с кем сравнить. Нет такой национальности. Скорей всего, ты теперь похож на то место, на чём все национальности сидят. Хе-хе, м-м, да.… Ну, это ничего, ничего, это даже хорошо, можно сказать, крещение прошёл, теперь можно смело… да…

 

     Племянник был действительно похож на то, о чём намекал дядька. Вздулось от многочисленных ужаливаний не только лицо, но и грудь, и шея, и спина. Он был как большой колобок, только с руками, которые тоже вздулись до неприличия. Глаза не открывались вовсе.

 

     Дядька обкладывал его мокрыми тряпками, менял их, так как они быстро высыхали, поил каким-то кислым морсом, приготовленным из сушёных ягод, и всё приговаривал:

 

     - Ничего, ничего, привыкнешь, потом тебя не оттащишь от пчёл, понравится тебе.

 

     Только на третий день опухоль начала спадать, приоткрылся один глаз и чуть-чуть зашевелился язык. Первое, что сказал племянник, после всех этих событий:

 

     - Хочу домой.

 

     -О-о! Заговорил, родной!  А я уж грешным делом подумал, что ты язык откусил.

 

     -Домой.

 

     -Конечно, домой, а как же. Только ты уж очень-то не торопись, вот придешь в норму, отдохнёшь, порыбачим с тобой. Потом, надо ведь все-таки мяса-то добыть, как домой ехать?

 

     - Не надо мяса.

 

     - Ну-ну, ишь, разговорился, отдыхай пока, вот оздоровеешь, сам будешь проситься, а я ещё подумаю, брать ли тебя.

 

     Прошло ещё несколько дней, племянник поправился, окреп, как будто всё обошлось без серьёзных последствий. Только пчеловодом,  классным, как говорил дядька, он быть не хотел. Он вообще не выходил теперь из домика, пока не садилось солнышко, а случайно залетевшая пчела, повергала его в такой ужас, что тело моментально покрывалось липким, холодным потом, волосы шевелились, а лицо становилось пятнистым. Не хотел он быть пчеловодом.

 

     Дядька, ни за что не отпускал его домой.

 

     - На солонцы не пойдём, ну их к лешему. Мы на посевы пойдём. Вот где тебе понравится-а-а. Вот уж точно не захочешь уезжать отсюда. Да-а-а, вот красота.

 

     - Лучше здесь убей, на лабаз я больше в жизни не полезу.

 

     - Ты моя ты красота, да сдался он нам, тот лабаз, что мы, обезьяны, что ли? Нет, там у меня засидочка на земле, полеживаешь, что тут вот, на кровати, в окошечко поглядываешь, ждёшь зверюшку.

 

     Егорыч вытягивал шею, складывал ладошки, покачивался из стороны в сторону, показывал, как там, в засидочке, удобно и комфортно охотиться.

 

     - Там даже комаров нет, ну… почти нет, там же крыша, красота. А поле большое, далеко видать, да ты просто залюбуешься. Я тебе карабин дам, стреляй, будет потом что вспомнить.

 

     Племянник глубоко вздохнул, обхватил голову руками и простонал:

 

     -Давай, пойдём, скорее уж отмучиться, всё равно ведь не отстанешь.

 

     - Ха, сказал, отмучиться. Да ты там как обворожённый будешь, просить станешь ещё на одну ночку остаться.

 

     -Что, опять ночью?!

 

     -А ты как хотел, зверь,  он умный, он только ночами выходит на поле, чтоб не заметили.

 

     Племянник грохнулся на кровать и застонал.

 

     -Ничего, ничего, только удивляться будешь, как понравится.

 

    Солнышко было ещё высоко, ещё в лесу стояла плотная духота от жаркого дня, а охотники двинулись в путь. Идти пришлось вдоль старого русла реки, огибая заросшие  лилиями озерки, бывшие в прежние времена заливами. Порой пробирались прямо через мочажины, откуда моментально поднимались рои комарья и облепляли путешественников. Однако племянник, на удивление, стойко переносил лишения, только сопел, хмурился и молчал. Видимо он твёрдо  решил выдержать последнее испытание, угодить, наконец, дядюшке, и побыстрее убраться из этих «понравившихся» мест.

 

     Пришли  уставшие, но не измученные, не то, что на солонцы, видимо,  повлияла внутренняя подготовка, ожидание трудностей. Дядька, широко улыбаясь, вывел племянника на край поляны и, даже рукой повёл вокруг:

 

    - Смотри, красотища-то, какая!

 

     Он искренне радовался природе, восхищался всем, что окружало, всем, что двигалось и не двигалось, он был влюблён в эту жизнь. Он даже представить себе не мог, что кто-то может быть равнодушен к тому, как течёт река, как пахнет вечерний воздух, как шумит листва. Да не может такого быть, не рождаются такие люди, они же просто не научатся жить.

 

     - Ты посмотри, посмотри, с одного места и столько добра видно, ни в каком кино этого не найдёшь. Пожалуйста, любуйся себе, и всё бесплатно!

 

     Племянник угрюмо осматривался кругом, топтался, определяя, куда бы присесть. Конечно, вид был живописный, но уж не до такой степени, чтобы прыгать от радости и повизгивать. А дядька себя, наверное, лишь чуть сдерживает, чтобы не подпрыгнуть. Внизу виднелась голубизна реки, обрамлённая прибрежными кружевами тальников и черёмухи, чуть выше – пологие, травянистые увалы. С края, выделяясь яркой зеленью, набирали буйноцвет дядькины посевы. Вся эта картина «нарисована» была на фоне пологих, подёрнутых тёмными, еловыми лесами, сопок. Завершалось всё багровым закатом на пол неба.

 

     -Ну, что, почувствовал восторг в душе?! – дядька улыбался во весь рот.

 

     - А как же, с тобой только попробуй не почувствовать, снова потащишь куда-нибудь. Уж лучше здесь.

 

     - Ну вот, я же говорил, понравится!

 

     Земляночка была маленькая, видимо строилась на одного. Да и строение-то не особо хитрое, боковые стенки выложены из дёрна, а перекрытием служили еловые жердушки, на которые наброшено немного травы, лапника, и всё это прикинуто тонким слоем земли. Земля уже успела прорасти травкой, хоть и жидкой, и теперь скрадок совсем не выделялся на фоне леса,- кочка какая-то, да и всё. Внутри тоже трава, правда, уже на половину перепревшая, затхлая, но терпеть можно, мягко.

 

     Втиснулись туда с трудом, тесновато было, и лежать не очень удобно, приходилось опираться на локти и заглядывать в маленькое отверстие, голова при этом, упиралась в жерди перекрытия. Но скоро прилежались, смирились. Поле просматривалось хорошо, а заря, чуть не до полуночи, оставляет небо светлым. Именно на фоне этого светлого неба, по замыслу «режиссёра», и должна происходить сцена охоты. Фонариком, навряд ли, можно будет воспользоваться, больно уж мало оконце, чтобы сразу туда и фонарь всунуть и карабин. Хотя, кто его знает, дядька говорит, что уже однажды убивал здесь изюбря, может и правда.

 

     В сумерках на поле никто не вышел. Только надоедливые комары донимали, вся землянка так и гудела от их радостного пения, и  тихой сапой, под одежду пробирался мокрец. Видимо где-то приближались дождевые тучи, и, предчувствуя это, комары и мокрец, просто зверствовали. А ещё и от духоты, навалившейся вдруг из леса, от тесноты, племянник весь взопрел, пот так и плыл по спине, по груди, по лицу. Ох, и любит потных людей мокрец. Дядьку, как будто, и не кусают, лежит себе, поглядывает в окошечко. Любуется.

 

     Стало совсем темно, на поле ни черта не видно, да и уже локти устали так, что занемели,  плечи разламывались от усталости. От комаров и мошки чесалось всё тело, хотелось содрать с себя кожу. Племянник, уже в который раз, перевернулся на спину, вытянул  в темноте руки и стал разминать их, попутно почёсываясь, как шелудивый поросёнок.

 

    Из темноты, прямо перед лицом, донёсся какой-то шорох. Парень насторожился, перестал чесаться и весь обратился в слух. Дядька восторженно пялился в пустоту ночи, боясь лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить чего-то самого важного, что должно случиться именно в этой Вселенной и именно в эту ночь. Скорее всего, он даже забыл, с какой целью он здесь находится, да и вообще,- находится ли он где-нибудь.

 

     Шорох перед лицом повторился, прямо в широко открытые глаза,посыпалась какая-то труха. Не отрывая взгляда от невидимого потолка, племянник  судорожно нащупал фонарик и, торопливо включил его, уперев луч перед лицом.

 

     Между жердями, в каких-то сантиметрах  от его носа, осторожно пробиралась змея. Она буквально балансировала, едва удерживаясь в таком неудобном положении, полукольцом обхватив снизу одну жердь, она, будто, искала выступ на другой, чтобы теперь задержаться за неё. Всё вытягивалась и вытягивалась, не находя этого выступа. Головка у неё была маленькая, а тело, сначала толстое, при вытягивании истончалось.

 

     Племянник задохнулся, сердце, кажется, тоже остановилось, потом он вдруг ощутил себя вне тела, легко и свободно, потом снова накатило, виски чуть не лопнули от напора крови, а под животом  потеплело.

 

     - А-а-а-а!!!

 

     Как взрыв, как порыв ветра, вдруг разметал всё вокруг. Племяш так резво вскочил, что ни он сам, ни дядька, увлечённый созерцанием ночи, не заметили, как всё произошло. Вот была земляночка, и не стало её, отлетели жердушки по сторонам, рассыпалась земля, только труха медленно оседала на спину  увлечённого охотника.

 

     Егорыч, вздрогнув всем телом, оглянулся по сторонам и понял, что лежит на чистом месте, над головой только звёзды, да комары. Крик оборвался, где-то в березняке. Ничего не поняв, охотник поднялся, отряхнул деловито штаны, накинул на плечо карабин и зашагал в ту сторону, где только что кричал родственник.

 

     Когда он его нашёл, тот уже пришёл в себя, почти, и лишь тупо твердил:

 

     -Домой, домой, домой.

 

     Егорыч усадил парня на валёжину, на кромке леса, сам примостился рядом, и потихоньку, аккуратно всё выведал.

 

     -Тьфу, ты. Нашёл о чём расстраиваться. Это ужик  ползает, пропитание себе выискивает. Не одним же нам с тобой кушать хочется, а охотится он ночами, хе-хе, как мы с тобой. Это безобидная скотинка, даже, можно сказать, полезная.

 

     Он похлопал парня по плечу:

 

     - Ну, ничего, ничего, ты же не знал, а я, дурак старый, не предупредил. Ничего, в другой раз не будешь бояться.

 

     -Не будет другого раза.

 

     - Ну-ну. Успокойся, отойдёшь малость, остынешь. Ты посмотри, какая ночь, волшебная прямо. Подними голову-то, погляди,- звёзды и звёзды, и каждая с кулак. Красота, такая красота, что умереть хочется.

 

     - А мне нет, не хочется.

 

     - Это правильно, это так и должно быть. Вот поживёшь с моё, да полюбишь так крепко, и тебе захочется.

 

     С первыми признаками рассвета мужики вернулись к бывшей землянке, нашли под её остатками ружьё, фонарик, ещё кое-какое барахло, собрались, и, не торопясь, двинулись в сторону пасеки. Утреннее небо затянуло тучами, от реки поднимался озорной ветерок, лес не приветливо шумел. Когда уже выходили к пасеке, в лицо ударились первые капли дождя. Дядька радостно улыбался:

 

- Вот видишь, сейчас дождичком омоет всю природу, как новенькая будет,- красота! Тебе обязательно понравится, я то точно знаю.

 

     Напившись крепкого, горячего чая, охотники вытянулись отдохнуть. Парень всё ещё был хмурый и не разговорчивый. Дядька мечтательно уставился в потолок, улыбнулся чему-то своему, и опять на своего конька:

 

     -Это ничего, ничего, вот дождик кончится, вся природа заликует. Я тебе такое место покажу.… Сам сколько хожу туда, всегда удивляюсь.  Вот где красота,- неописуемая, восторгаться не устанешь. Тебе понравится…

 

    Но парень уже спал, он устал от этой красоты. Бывает и такое…           

 

 

 

                                          Андрей Томилов                       2005         

 

 Продолжаю принимать заявки на мои  сборники рассказов об ОХОТЕ, о людях, которые посвятили свою жизнь ТАЙГЕ. О настоящих ПРОМЫСЛОВИКАХ. О судьбах этих ОТВАЖНЫХ людей. Приглашаю на свой сайт http://tomilov-andrei.ru/ Здесь вы можете скачать эти книги или отдельные рассказы! 

  Камышовый рай

Камышовый рай Ах, как пахнет копна сена. Дурманно пахнет! Это ночной дождь, это он придал особый вкус и аромат сену. Ах, - какой запах!

 

Колян вытащил пучок сена и уселся на него, а я просто приткнулся к копёшке спиной и теперь постоянно съезжаю, скатываюсь по скользкому сену. Вставать, устраивать себе сидьбу, не хочется. Не хочется шараханьем нарушать покой, нарушать сложившееся состояние. На дальнем плёсе призывно кричит утка. Она делает лишь малые перерывы и снова кричит. Звук такой чёткий, такой резкий. Это оттого, что заря слишком тихая. Да, да, - бывает такое: заря прозрачная, до такой степени, что можно без труда разглядеть берёзу, разбитую молнией. А ведь она находится на опушке дальнего леса. Воздух вечерний, будто застыл, в ожидании чуда. И тишина. Звенящая тишина. А утка всё крячет, всё крячет призывно. И ни единого звука более. Мы тоже молчим, боясь нарушить это волшебное состояние природы. Ах, как пахнет сено…

 

Болото, что перед нами, называется Болдушино. Огромное болото, расплескалось зарослями непролазного камыша между берёзовыми, да осиновыми лесами Зауралья. Камыши, порой, превышают два человеческих роста. Дивные заросли. По весне, где-то далеко в середине болота кричат, а порой и взлетают гуси. Сделают два, три круга, и снова опускаются за стену камыша. Умолкают. И утки перелетают с места на место. Видно, что им там раздолье. Да, уж, там раздолье. Там их никто не беспокоит. Мы с Коляном давно на это болото глаз положили. Да всё не можем решиться. Приедем, посидим зорьку на берегу, планы построим, как покорять просторы будем, и домой. Казалось, всё обдумали, обсудили, решили. И на берёзы уже не один раз залезали, пытаясь разглядеть те дальние, заветные плёсы. Наметили, какие продукты возьмём, сколько. Решили, что ружьё пока одно потащим, - для разведки обойдёмся. Верёвку. Шесты. Спички, туго-натуго в целлофан упаковали и каждый себе на шею привязал. Воображение рисовало немыслимые картины, какие откроются нам, когда мы преодолеем эту безбрежную стену камыша. Думалось, что там может быть и остров. Ведь куда-то же идут глубокие тропы, пробитые в камышах табунками косуль. Не могут же они постоянно находиться на зыбкой лабзе. Нет, там наверняка есть остров. Пусть он пологий, пусть не очень большой, но это будет наш, только наш остров. И плёсы, такие красивые утиные плёсы. И гуси их часто посещают. Вот где у нас будет настоящая охота. Вот где будет глухомань, покорившаяся только нам. Как здорово! Как нам будут завидовать. Пока собирались, пока думали, да рядили, - уже и середина сентября. А в сентябре наше дело подневольное, - школа. Ничего не поделаешь, придётся обернуться одним днём.

 

Прикинув все плюсы и минусы, мы решили, что вполне обернёмся за день. Даже лучше, - не нужно тащить с собой много продуктов. Взяли по куску хлеба и луковицу, одну на двоих. Спички есть, что добудем, - поджарим на костре. Чтобы не заблудиться в камышах, чётко определили для себя, что солнышко ходит с той стороны, где лесная дорога, - туда и выходить. Это на крайний случай. Ещё с вечера предупредили домашних, что завтра мы на весь день на охоту. Такое и раньше бывало, а потому домашние отнеслись к сообщению спокойно. С рассветом были у Болдушино, слушали озабоченный шелест густых камышей. Утренний ветерок не предвещал хорошей погоды, но мы не хотели в это верить, и сделали вид, что просто не заметили, ни ветра, ни набегающих с запада плотных, свинцовых туч. Своё ружьё я спрятал под копну сена. Колян туда же сунул свою куртку, чтобы легче шагалось. Шест был только у меня, - решили, что хватит одного. Верёвку Колян обмотал вокруг пояса, - она не очень длинная, корову на ней водили к ветеринару. Да, скорее всего, она и не пригодится нам. Так, для важности. Ещё раз, посмотрев друг на друга оценивающе, мы двинулись в камыши. Болдушино, как и все другие болота, по краям имело небольшие плёски и редники. Перебрести эти плёски не представлялось возможным, так как были они глубоки. Лишь с одной стороны, как нам казалось, лабза подходила ближе к берегу. Именно там были набиты козьи тропы, именно в том месте и мы начали своё путешествие, свою экспедицию по открытию новых, неведомых охотничьих угодий. Дивных мест.

 

Пару слов о том, что такое лабза. Этим словом в Зауральских болотах называют сплавины. Возможно, будет более понятно, если скажу, что это некая твердь, образовавшаяся на поверхности воды, состоит из старых камышей, сплетённых корней болотной растительности, другого мусора, принесённого ветрами. Конечно, сказав, что это твердь, я сильно преувеличил, скорее это хлябь. Передвигаться по этой хляби, нормальный человек, не сможет. Это и неудобно до отвращения, да и опасно, просто безумно опасно. В любой момент можно провалиться. И выбраться из того провала ох, как нелегко. Только с чьей-то помощью. Передвигаться по лабзе могут только охотники, да такие как мы, - мечтающие стать охотниками. Ох, как мечтающие. Ещё только вылезая на край лабзы, Колян черпанул одним сапогом прохладной болотной водички. Здесь же, придерживаясь за шест, воду из сапога вылили, носки отжали и вперёд. К мечте! К охотничьему эльдорадо! С первых же шагов мы поняли, что весёлого, в нашем путешествии будет мало. Только если найдём загадочный остров, где дичи разной будет видимо-невидимо. А пока, шагать приходилось очень трудно. Лабза оказалась не очень крепкой. Она с трудом выдерживала нас поодиночке. Если же мы сходились вместе, это место сразу заполнялось водой, и мы начинали погружаться. Да и поодиночке долго стоять на одном месте не приходилось. Тоже выступала вода, ноги проваливались в трясину. Даже отдохнуть, перевести дух, мы не могли, - нужно было двигаться, чтобы не утонуть.

 

Лабза колыхалась под каждым нашим шагом, показывала, как она тонка и ненадёжна. Шагать нужно было напряжённо, торопливо, суетно. От движений таких быстро устали. Уже прилично вымотавшись, потеряв тропу, по которой заходили, найдя много новых троп и тропинок, мы нашли способ, как можно отдохнуть. Взявшись за шест с обеих сторон, пригнули значительный кусок камыша, придавили его этим шестом и сверху уселись сами. Это было блаженство. Руки и ноги тряслись от перенапряжения. Только теперь заметили, что идёт нудный, гнусавый дождик. Этот закончится не скоро. Ветер совсем стих, а понурые камыши шелестели лишь дождём. Время определить, даже примерно, было невозможно, - солнышка нет. Мокреть. Кругом вода: мокрое небо, мокрые камыши, за которыми и небо стало таким маленьким. И под ногами вода. Хотелось есть. - Давай один кусок съедим, а один оставим до острова. Колян понуро отвернулся и признался, что второй кусок хлеба остался в куртке, которую он сунул под копну. Там же и луковица. Мне не хотелось видеть друга огорчённым и я, переборов себя, каким-то наигранным голосом сказал, что это даже хорошо. Так бы мы всё съели здесь, на болоте, а теперь будем знать, что вот вернёмся, тогда и поедим. Хлеб мы съели быстро. Запили водой, выступившей поверх вдавленного шеста. Хлебали эту серо-коричневую жижу пригоршнями. От удовольствия крякали. Решив двигаться дальше, сразу растерялись, - куда? Колян показывал в одну сторону, я совершенно в другую. Мы даже не могли определить, откуда пришли. Признаваться, что мы заблудились, не хотелось. Не хотелось! Заблудиться в лесу, в горах, в любом другом месте, где под ногами твердь, где можно встать и постоять, сесть и посидеть, всё обдумать, даже лечь можно. Можно костёр развести, погреться. И совсем другое дело заблудиться в камышах. Где нет земли. Где прислониться не к чему. Не на что опереться, кроме взгляда друга.

 

Страх пронизал нас. Мы смотрели друг на друга и видели этот страх. Видели и пытались побороть. Может мы это делали неумело, может, оценивали ситуацию как-то по-детски. Но мы и были ещё детьми. Будь мы поодиночке, в такой ситуации, наверное, страх бы нас одолел. Но мы были вместе. Мы одержали первую победу, - над страхом. Кажется, мы здорово повзрослели в эту минуту. Теперь не играло роли, в какую сторону идти. Когда мы осознали, что мы заблудились, поставили себе задачу идти прямо. Всё равно выйдем. Но задача была сложной, практически не выполнимой. Компаса у нас не было, а небо закрыто тяжеленными дождевыми тучами. Однако стоять нельзя, только в движении наше спасение. Где-то впереди, не очень далеко, с треском и кряканьем взлетают утки. Колян ещё дёргает ружьё, но уток мы даже не видим, - очень плотный и высокий камыш. Пытаемся пробраться к тому месту, откуда взлетели утки, - не удаётся. Лабза становится совсем жидкой и поверх неё уже стоит вода. Сперва Колян проваливается почти по пояс, а потом и я ныряю в окно, проеденное ондатрами. Он просто вымок, а я утопил один сапог. Попробовали шестом пошарить под лабзой, - какой там, дна не определить. Бредём дальше. Кто идёт впереди, у того и шест, чтобы хоть как-то прощупывать дорогу. Снова взлетают утки. Нам их так и не видно. Уже отворачиваем от того места, где они поднялись. Поняли, что утки сидят в редниках, где нам совсем не пройти. Дождь усилился. Останавливаемся передохнуть. Заминаем шестом камыши, валимся на этот шест, не замечаем, что почти сразу оказываемся в воде. Лежим отпыхиваясь. Молчим. Снова бредём. Замечаю, что Коляна всего трясёт, - он в одной рубахе. Снимаю куртку. Он отказывается. Едва уговорил погреться. А чем там греться-то, - мокрая насквозь. Сил нет. Решаем залезть друг на друга и посмотреть где берег. Колян предлагает мне залезать на него, так как я длиннее. Я и, правда, длиннее почти на полголовы. Он встаёт на четвереньки, руками опираясь на шест, я залезаю ему на спину. Вся эта пирамида не дотягивает и до половины высоты камыша. Второй сапог мне явно мешает, снимаю его и несу в руках. Долго несу. На одном из отдыхов Колян молча, взял мой сапог и швырнул в камыши. Я не говорю, что уже исколол, изрезал об камыш все ноги. Носки висят лохмотьями. Да если их и совсем не станет, будет не понятно, - грязная жижа скрывает ступни. Ноги коченеют, почти не чувствую их...

 

Где-то стороной протянули гуси. До нас долетел лишь их гогот, - будто смеются над нами. Хотели найти хатку ондатры, чтобы отдохнуть на ней. Так и не нашли. Пришли к выводу, что на лабзе ондатра хаток не делает. Дождь, дождь. Он тёплый. И ноги уже не мёрзнут. Чуть кружится голова, как от первой сигареты. Колян трясёт меня за плечи. Я, кажется, уснул. Он напялил на меня куртку, что-то кричит. Не разберу что, но киваю головой, пытаюсь переставлять ноги, идти за ним. Начинает темнеть. Быстрые сумерки. Возможно, это оттого, что в камыше и днём-то не совсем светло. А может такие плотные тучи, и очень низкие. Дождь. Камыш. Болотная жижа. Стою на четвереньках. Вода уже выше локтей. Колян, едва переставляя ноги, ходит по кругу, ломает камыш. Набрав охапку, укладывает в центре круга, разгибается и идёт снова. Хочу помогать ему. Хочу двинуть ногой, хочу окликнуть его, и не могу… Большой кучи камыша не получилось, - Колян тоже был без сил. Мы легли, прижались, укрылись курткой. Страх был только за родителей. И был он не какой-то конкретный, скорее это было отчаяние, или жалость. Да, именно жалость. Ведь нас здесь никогда не найдут. Никогда. Под камыш Колян положил шест и ружьё. Сверху постелил верёвку, что размотал с себя. Кажется, уснули. Проснулись, а вернее, пришли в себя в полной темноте. Кругом вода. Где небо, где земля? Или что там теперь вместо неё. Одна вода. Ни какой кучи камыша и в помине не было. Всё затопило. С трудом отыскали шест, ружьё нащупать не удалось. В потёмках отползли в сторону, прижали камыш шестом и снова забылись. На рассвете было совсем плохо. Ни локти, ни колени не хотели слушаться, не разгибались. С трудом отыскали под вчерашней постелью ружьё.

 

- Мы должны идти. - Мы должны двигаться. - Должны. - Должны! Конечно, мы не говорили высоких слов. Мы вообще не говорили. Мы чувствовали друг друга, чувствовали до тонкости, до последнего волоса на голове. В этой критической ситуации мы до такой степени были вместе, были вдвоём, что даже представить себе это состояние очень не просто. Один лишь пример. Колян шёл впереди и напоролся глазом на обломанную камышину. В этот момент мой глаз обожгла такая дикая боль, что я упал на колени. Слава Богу, всё обошлось, но этот момент, да и много других, доказывает как мы стали едины. Мы чётко и ясно понимали, что если до вечера не выйдем, то уже не выйдем никогда. Мы шли. Мы тащились! Мы ползли! Поддерживали и подбадривали друг друга из последних сил. Где-то взлетали утки. От налетевшего ветра шумел и завывал камыш. Дождя уже не было. Рваные тучи растаскивало по серому небу. В какой-то момент случился просвет, и сквозь тучи можно было угадать, где находится солнце. Это прибавило сил. Не сдерживая хрипы и стоны, рвущиеся из наших ещё не широких грудей, мы шагали и шагали. Мы жилы рвали и не верили ни в чёрта, ни в дьявола. Только в себя, да в друга, который хрипит рядом. Верёвка, коровья лычка, теперь связывала нас. Накрепко связывала. Да и без верёвки мы чётко слышали, как бьётся сердце друга. Лабза внезапно стала уходить из под ног, стала стремительно тонуть. Мы шарахнулись назад. Остановились, соображая. - Это край. Впереди береговой редник. Ещё потоптались, вытягивая до боли шеи, вглядываясь в те камыши, где должен быть берег. Ветром пригнуло на момент камыши и за ними мелькнули милые берёзы. Не раздумывая и минуты, мы бросились в воду. Той воды нам было по грудь, да мы её и не заметили. Перебрели редники, береговые камыши, вышли на кошенину. Повалились, раскинув руки. И хохотали. Или плакали.

 

С родителями было трудное объяснение. Отец очень нервничал и всё кричал, что нет там никакого острова. Кричал, что там одни редники, что там даже плёса ни одного нет. Что утки и гуси в этих редниках и водятся. А косуля прекрасно себя чувствует на лабзе, даже на самой жидкой и слабой. - И ещё,- добавил отец, - зимой это болото почти не замерзает, так, что выбросьте из головы все дальнейшие исследования. Что-то мне подсказывало, что мы с Коляном были не первыми исследователями Болдушино. А мечта была красивая. Остров средь бескрайнего болота, и мы с другом на том острове. Именно таким, в те годы, нам представлялось охотничье счастье. А разве бывает другое счастье? А.Томилов 2013

  Полынья

 

 

                                               Полынья

 

 

 

На середине реки снег потемнел. Этот тёмный, проволглый язык тянулся от полыньи, что притягивала к себе всё внимание выкатившегося из леса охотника. Полынья была живая. Да, она двигалась, ворочалась в своих ледовых оковах, дышала, тесно вздымая не то грудь, не то спину.

 

Дыхание это, чёрной, тягучей воды не только виделось, его было слышно. Причём слышно не ушами, оно проникало в душу охотника каким-то неведомым путём.

 

Собака, выбежала следом на чистину русла и тоже упёрлась взглядом в чёрную, вздымающуюся воду. Подняла на загривке шерсть и утробно, едва различимо зарычала.

 

Охотник потоптался на месте, вырисовывая в снегу небольшую площадку, равную длине лыж. Собака пробралась по лыжне ближе к хозяину, аккуратно перепрыгнула на вытоптанную площадку. Усевшись на задние лапы, она выпрямила спину и застыла, не отрывая взгляда от тёмного дыхания холодной, зимней реки.

 

Охотник поправил панягу, поддёрнув на плечах лямки, потрепал по голове сидящую рядом собаку, шагнул в сторону дальнего берега.

 

- Пойдём. Нам ещё пыхтеть, да пыхтеть, а скоро уж вечерять начнёт.

 

Он ткнул посохом в рыхлый снег, специально проткнув его до льда, и, вытащив, поднёс нижний конец к лицу. Конец посоха был мокрым, с налипшим снегом.

 

- Пойдём, уже под нами вода.

 

С усилием вдавливая в снег лыжи, а затем с ещё большим усилием вытаскивая их на поверхность, охотник двинулся вперёд.

 

Рядом с собакой, всё ещё столбиком сидящей на утоптанной площадке, появилась вода. Это даже не вода была, это просто снег быстро пропитывался  жидкостью и менял цвет на более тёмный.

 

Охотник приближался уже к берегу и взглядом искал более пологое место, где можно будет подняться, когда краем глаза заметил какое-то движение в стороне.

 

На краю полыньи появилась выдра. Она  будто возникла из ниоткуда, осмотрелась и стала кататься по краю полыньи, счищая с шерсти воду. Каталась, изящно выгибая спину, отталкивалась всеми четырьмя лапами и, плюхнувшись в снег, прокатывалась по нему, как на санках.

 

Собака тоже увидела зверя. Она присела, чуть напружинилась и приготовилась к атаке.

 

- Нельзя-а! Нельзя-а! Закричал во всю глотку охотник и стал торопливо разворачивать лыжи в обратную сторону.

 

Собака, прижимаясь к снегу, стараясь спрятаться за ним, кинулась к выдре.

 

Охотник рвал глотку,  широко размахивал посохом  и бегом бежал наперерез собаке, но явно не успевал.

 

Выдра услышала крик, а, встав столбиком, сразу увидела охотника. Но человек был далековато, ещё не в зоне опасности, и зверёк задержался, замешкался на краю полыньи. Только в последний момент, когда собака, набрав скорость, уже подлетала вплотную, выдра моментально сгруппировалась и, будто и, не прилагая усилий, без единого всплеска, исчезла под водой.

 

Охотник ещё бежал, ещё кричал, надрывая простуженные связки, ещё надеялся на чудо, но уже всё понял. Понял всю безысходность...

 

Собака, в пылу охотничьего азарта, в пылу страсти, не смогла погасить скорость атаки и, со всей прыти, влетела в полынью.

 

Какой-то дикий, не человеческий возглас вырвался из груди охотника. Он остановился, сорвал с головы шапку и с силой бросил её в снег. Стон, смешанный с матом оглашал притихшую пойму реки.

 

- Дура ты, дура! Ох, и дура!

 

Собака уже развернулась и, барахтаясь в чёрной, тягучей зимней воде, цеплялась за кромку льда, пытаясь перебороть течение. Река была горная, течение быстрое, глубина безнадёжная. Кромка льда обламывалась, крошилась под отчаянными усилиями. Из бездны уже торчали лишь широко расставленные уши, полные отчаянья и испуга глаза, молящие о помощи, иногда мелькали лапы.

 

Она ещё каким-то чудом удерживалась, цеплялась за кромку не то льда, не то жизни, но уже понимала, что это последние мгновения… последние. Течение всё более энергично захватывало её, подминало под лёд, радовалось своей добыче.

 

Охотник  раскидал по сторонам рукавицы, шапку, панягу, даже ружьё где-то спряталось в снегу, сброшенное впопыхах. Повалился на колени, обхватил голову руками и мотался из стороны в сторону, ясно осознавая всю безысходность случившегося.

 

- Ох, и дура ты!.. Ох, ду-ура…

 

Лед под лапами снова обломился…  Голова собаки совсем исчезла под водой, но мгновение спустя, она снова вынырнула, уже в конце полыньи. Каким-то невероятным усилием собака вновь ухватилась лапами за заснеженную кромку льда. Рядом шуршал и затягивался в бездну недавно обломанный лёд.

 

Предчувствуя неминуемый конец, собака вся извернулась, до хруста выворачивая шею, чтобы напоследок встретиться глазами с хозяином. Из глотки самопроизвольно вырвался дикий, раздирающий душу крик.

 

…Сколько лет? Сколько лет они уже вместе? Чёрт возьми. Сразу и не вспомнить. Вспоминалось, как он приволок за пазухой этого щенка, ещё толком не умеющего ходить на своих кривоватых, тонюсеньких ногах.

 

Он тогда опоздал, - добрых щенков уже расхватали, досталась эта, неприглядная, полудохленькая сучонка. Но выходил, отпоил рыбьим жиром и ножки выровнялись. Кормил без жадности, что сам ел, то и собачонке. А другой раз так и ещё ей лучший кусочек доставался. Выросла наславу. Не нарадовался потом, на охоте.

 

Толком и не учил ничему, сама всё знала. И белку искать стала с первой же осени, а на второй год соболя погнала наравне с взрослыми. Когда увидела что охотник,  взяв другое ружьё, стал путаться по свежим следам лося, здесь же всё сообразила и, удрав куда-то вперёд, уже на второй излучине заголосила, заработала по зверю.

 

…Сколько же лет вместе тайгу ломали? Чёрт.… Давно уже, а сколько…

 

Многие охотники, приверженцы  собачьей охоты, предпочитают, чтобы собака шла конкретно по какому-то виду. Может это и правильно: залает собака где-то в тайге, охотник уже знает на кого помощница работает, готовится.

 

А эта нет. Эта была как метла. В хорошем смысле, как метла. Если она заходила в лес, - работала всех подряд, начиная от белки и заканчивая самыми крупными представителями тайги.

 

Однажды берлогу с другом ковыряли, так она, как заправская медвежатница, в штаны вцепилась, по всем правилам. Не то, чтобы выручила, но помощь при добывании того медведя оказала серьёзную.

 

…А сколько раз у костра вместе ночь коротали? Осенние ночи для таёжника не считаются тяжелыми. И сама ночь короткая, - не успеет добрый костёр прогореть, а уже заря занимается. Другое дело зимняя ночёвка в лесу, у костра. Там уж костерком не обойдешься, там всё по серьёзу, - надью рубить приходится: одно бревно снизу, другое на него. И так нужно исхитриться уложить, и так поджечь, чтобы и горело это сооружение долго и жарко, и чтобы не развалилось. Да и то, за ночьку-то не один раз проснешься, поправишь надейку.

 

Собака в такие ночи всегда ложилась со спины и, прижавшись к хозяину, согревала его, как могла.

 

…Сколько, сколько же ей лет? Она что, уже старая? Когда же она успела состариться, как же так получилось, ведь так всё было здорово, так надёжно…

 

Истошный, прощальный крик собаки рванулся куда-то вверх, ударился о промороженные, безучастные стволы деревьев, выстроившихся на берегу и затих в ближних сопках.

 

Охотник полз на коленях к полынье. Он понимал, что подобраться к самому краю он не сможет, - лёд не выдержит его веса. И все-таки он полз. Чувствовал промокшими коленями воду, скопившуюся под снегом, видел собаку, видел глаза, полные ужаса и отчаянья.

 

Он на мгновение привстал, рванул на себе куртку, так, что пуговицы в испуге шарахнулись по сторонам и попрятались в снегу. Скинул куртку, лёг грудью на лыжи и, отталкиваясь о снег голыми руками, заскользил к едва заметной черновине в самом конце полыньи.

 

У кромки снег и лёд легко продавливались, прогибались под весом охотника, выпускали на поверхность, на лыжи потоки воды.

 

Уже почти скатываясь в полынью, охотник, каким-то чудом ухватил собаку за загривок и рывком перебросил через себя.

 

Лыжи легко покатились по подломившейся льдине, затягивая в пучину охотника. Но он, еще, когда вытаскивал собаку, почувствовал, как треснула льдина, как терялась опора. Резко отпрянув, он стал перекатываться, с живота на спину, потом снова на живот, и даже отталкивался руками о воду.

 

Ему удалось откатиться от полыньи. Лыжи сразу затянуло под лёд.

 

Собака сидела чуть в стороне и старательно вылизывала шерсть, - сушилась.

 

Охотник поднял куртку, стряхнул с неё снег и натянул на себя, на мокрую рубаху. Подошёл к собаке,  потрепал её по голове.

 

- Испугалась? Прорвёмся.… Вот только без лыж теперь мы далеко не уйдём, придётся ночевать.

 

Он медленно бродил по снегу, собирал вещи.

 

Собака тряслась от холода и, след в след, шагала за охотником.

 

- Сколько же лет мы вместе? Когда мы только начинали, ты всегда был весёлый, ходил быстро, играл со мной, а сейчас.… Еле ноги передвигаешь…. Испугался….

 

            2010.   Андрей Томилов


Переход по рубрикам

Самые популярные



Сейчас на сайте

На сайте 1 гость.

Сейчас в чате

В чате никого нет.