voenkov, 12.12.17 10:07: Сегодня во дворах настоящий каток - на шипах как на коньках :-) А МКАД вылизан до блеска!!!

  Осенний аккорд,или накануне зимы.

Осенний аккорд, или накануне зимы.

 

           Осень, молодая, дерзкая, поначалу заявлявшая о себе яркими контрастными  красками, голубым   бездонным небом в октябре, морозными утренниками и почти слепящим  солнцем,  поначалу полная сил, и видимо взявшая не подъемно высокую ноту, поняла это, и потихоньку стала сдавать свои позиции, уступая второй, унылой, удручающей фазе. Горевшие, красно-желто-оранжевым, звездные листья кленов постепенно осыпались, и превратились в бесформенные и невзрачные  пятна под ногами.  Как то, враз, за одну ночь после ночного минуса золото берез, удивительно долго держащееся на деревьях, тоже потеряло свою  красоту, прелесть и значимость  и,  не выдержав, оказалось там же. Оно, это золото, еще топорщилось, пыжилось, шуршало под ногами какое то время, но попав под нудный, сутки моросящий холодный дождь, сникло.  Только яркие, рубиновые гроздья ягод калины,  встречающиеся на  голых кустах, и поэтому бросающиеся в глаза, заставляли взгляд задержаться на какое то время, но положения уже не спасали. 

 

           Ноябрь, давил свинцовыми тучами, стылостью, пожухлой травой, промозглым ветром. Он сорвал ту листву, у которой почти уже не было сил противиться происходящему даже на дубах, торопил птичьи стаи, студил воду, и она от этого становилась  прозрачной. Звери, птицы, рыбы, люди, все живое запаслось, приготовилось к зиме,  все шло по классике жанра, режиссером которого являлась природа-матушка.

 

           …Проснувшись затемно, посматривая лежа на чуть сереющее окно, слушая,  как ворочается и вздыхает мой легаш, вдруг подумалось, а не поехать ли в лес? 

 

          И засобирался. Попил чаю, и вышли во двор. С охотой нынче никак. Прошлый сезон, впрочем, так же. Так уж складывается, или скорее,  не складывается вовсе. Тогда ясам  приобретя путевку, попал в хирургию и - сезон  насмарку. Теперь аналогичная ситуация, только проблема  с легашом. Весенняя тяга тоже  не принесла удовлетворения по той же причине. У Алана проблемы с ногами. Простудные заболевания, чего очень сложно избежать, пока собака  работает, азартна и подвижна, и  большие паузы между сезонами   охоты,  наложили свой негативный  отпечаток. Он сильно прибавил в весе, да и старость берет свое. 

 

           Тогда он, поразив меня однажды своим участием, проникнувшись моими проблемами, наглядевшись на мои ежедневные самостоятельные процедуры, и перевязки по вечерам(очень уж долго все не заживало, остеомиелит -  штука паршивая, гадкая), подошел однажды ко мне, сидящему на кухне. Подошел и деликатно,  желая помочь, словно жалея,  и боясь причинить боль, едва касаясь зубами трубчатого бинта, стал, как бы выгрызать мою болячку. От неожиданности, от происходящего,  я  было  отдернул ногу, но Алан снова принялся за свое. Происходило это на глазах моей внучки…

 

           Как то  в одном из сериалов, услышал фразу произнесенную Анной Ковальчук -…» я  думаю, что верные собаки забирают себе боль хозяев»…

 

           Я тоже так думаю-проверено  в действии.

 

           Теперь вот сам, зализывает, выгрызает свою лапу. Посещения  областной ветлечебницы, и частных, к ветеринарии причастных, не утешило. Уколы, таблетки, мази, повязки. Маета по Жванецкому, который однажды сказал  в одном из своих выступлений о том, что чем дороже лекарства, тем хуже дела.

 

           В августе-сентябре выручали походы-поездки за грибами. Белых было столько, что стоило остановиться, свернув с лесной дорожки на крохотную полянку, едва дающую возможность,  чтобы развернуться, и обойти по небольшому периметру, даже не теряя машину из виду, как домой возвращались с грибами. Так и делали, когда его  просто не возможно было оставить дома. 

 

          Потихоньку, не спеша, с оглядкой,  иногда замерев на одном месте, сканируя по возможности все, что в пределах видимости, чтобы не приведи господи, пропустить, или наступить на боровичка. Вот на такие охоты, ненадолго мы выезжали с Аланом. А в ноябре, какие грибы?

 

          … Ружье не брал с собой, чтобы  не расстраивать ни себя, ни Алана. Да и о какой охоте может идти речь, если он то и дело подворачивает  левую заднюю.

 

          Пасмурно, тихо, прохладно. Берег с прилизанной  вчерашним  дождичком, чуть примятой травой. Небольшая площадка с полоской песка, образованная падающим уровнем воды.

 

          Развел костерок  рядышком на берегу, неподалеку от воды. Постепенно, незаметно отдающая свои берега, тут же зарастающие, терпеливая и  притихшая до поры, изредка вздыхая, и как бы невзначай выдавая себя лишь  быстринками,  мечтая о весеннем раздолье, речка мелела,  и  делала вид, что пока ничего не происходит. На дне виднелась листва и только. Даже вездесущие по лету мальки, и прочая мелочишка, что любила пускать кружочки, играясь на поверхности,  пропали невесть куда, затаились. 

 

         Догорающий костерок,  по деловому, съел  все, что ему предложили,  и  теперь не спеша,  даже  лениво, долизывал остатки, впитывая в себя все то, что его окружало.  Алан, наконец - таки, успокоившийся и довольный тем, что дым костра больше не досаждает ему, удобно устроился на прихваченной  мною из дома подстилке, и зализывал лапу. Начал накрапывать  дождь,  и пока мы возвращались к машине, он сменился мелкими  снежинками, которые тут же таяли.

 

         Пройдет немного времени, и он,  набрав силу, прикроет землю, деревья, спрячет от посторонних глаз, упав на лед, и эту речку, преобразит, выбелит все вокруг. И пусть зима будет снежной,  пусть будет морозной. Бог даст, перезимуем.

 

 

  Охота длиной в жизнь.

Охота длиною в жизнь

 

Человеческая память может вмещать много, и ей нельзя не доверять, если человек адекватен.

 

 

 

Охота адекватна всегда.

 

…Чистый выкошенный луг, с немного отросшей отавой, идти по которому одно удовольствие. Прямо футбольное поле, какое то, а не луг. Хочется даже опустить пониже верх болотников, чтобы ходьба стала еще комфортнее. Солнце только начинает подниматься над лесом, оно еще сонное, медленное, теплое и очень яркое. Яркое настолько что, кажется, что оно плавится, и  на него просто невозможно смотреть.  

 

Луг с выпавшей за ночь обильной росой, кажется изумрудным. Легашик мой, двигающийся коротким челноком навстречу восходу, сбивает лапами эту мокреть с травы, и она разлетается мельчайшими брызгами.  Тихо, не шелохнет. Нигде ни звука. Все еще только начинает просыпаться. И я вдруг замечаю, что, почему то остановился: красоту происходящего, не возможно не заметить, проигнорировать, или принимать, как нечто обыденное, привычное.

 

Утро - великий замысел природы. И не важно, столь же оно прекрасно, дождливое или хмурое, туманное или морозное. Важно не пропустить, встретить его, как начало нового дня, как символ продолжения жизни. Никогда не понимал людей, видевших восход солнца только из окна.

 

…Скошенный участок луга граничит с редкими, кое- где растущими кустиками лозы, поросшими густой в низинах, почти до пояса, травой. Напарник мой, начинающий охотник, идет как раз там метрах в восьмидесяти от меня. Повернув голову в его сторону, замечаю необычную картину.

 

Вроде бы идет человек, только какой-то очень странный. Странной кажется его фигура, как бы разрезанная пополам острой, и очень тонкой полосой тумана, приходящейся по высоте как раз в пол роста. То есть верхняя часть туловища движется как бы сама по себе, и отчетливо видна, а ноги, также четко просматриваемые, идут отдельно, независимо от верхней части тела. Полоса тумана не длинная, и она именно такой необычной формы. Тумана, как такового, вообще больше нет нигде, только над этой низиной, и поэтому настолько не обычным кажется увиденное, что действо завораживает. Эффект - потрясающий!

 

На краю луга, почти на границе начинающейся не скошенной травы есть крохотная мочлявинка. Водицы – не намочить копытце, но там непременно должна быть пара бекасов, и я направляюсь именно туда в надежде встретить эту верткую птицу. А еще, перешагнув эту границу, я попаду в мир настоящей в моем понимании охоты, даже если и не удастся поднять бекаса. Там тебе и коростель жирует, и дупель может случиться.

 

Могут налететь на выстрел, отправляясь на кормежку дикие голуби, а может даже слегка испугать своим неожиданным подъемом на крыло, тетеревиный выводок. А с какой- либо, из наполовину заросших, но все еще с водой, мелиоративных канав, идущих параллельно друг другу, наверняка сорвется, тревожно крякая, пара кряковых. Или бесшумно поднимется одинокий чирок. А  примыкающее с другой стороны ячменное поле обязательно подарит куропаток, знай - не зевай. Берега протекающей речки выкошены за исключением низких болотистых мест. Идеальные места для охоты. Рай для охоты с легавой!

 

А начинал я здесь охотиться еще самотопом, без собачки. Канавы мелиорации протянулись более чем на пять километров, буквально до границ с соседним районом, и пробежаться с ружьишком туда и обратно, мне тогда, имея за спиной только легкий багаж из тридцати лет, ничего не составляло.

 

Это потом, куда - как позже, я приобрету лайку, и проблема с недобором подранков, перестанет существовать. А уж появившийся щенок, натасканный мною же, моя первая легавая, открыла все прелести охоты с подружейной собакой. Это был дратхаар Цезарь. Так мы тогда решили назвать его. Сколько было положено тогда на этот алтарь! Это были лучшие десять лет нашей с ним жизни.  Да и вся последующая, связанная с именно этой охотой, охотой с легавыми по перу...

 

Это теперь я иногда ищу причину, чтобы не поехать на охоту, и ловлю себя на том, что стыжусь, отворачиваю глаза от Алана, моего курцхаара, такого же тронутого временем, как и я сам. А тогда я искал ее, чтобы любым путем уехать, отпроситься, наобещать.

 

Я был готов, да, что там, уезжал на охоту по два раза на день, и утром и вечером, лишь бы собачка ходила. Лишь бы дождь не накрыл. А и накроет - не сахарные... Лишь бы ветерок был в нашу пользу. Ну, ничего - подстроимся. Лишь бы успеть, чтобы не скосили заветные луга, и не начали убирать овес. Лишь бы утку не разогнали. Лишь бы собачка работала.  Лишь бы…

 

… До сих пор не могу толком объяснить себе, а при случае и окружающим, что доставляет больше удовольствия: cбитый первым же выстрелом верткий бекас, или же тяжелый, зазевавшийся, но так же стремительно уходящий, тетерев-петух, прервавший свой полет после такого же торопливого дуплета.

 

Родился, вырос и прожил я в поселке, окруженном лесами со всех сторон. Как и многие мои сверстники приобщился к рыбалке и охоте с детских лет. Весной - березовый сок, летом – рыбалка, ягоды, грибы. Особенно нравилось ходить с отцом за белыми. Но пуще всего были поездки на рыбалку на Десну с ночевками.

 

Эти поездки приурочивались к началу открытия охоты по перу. Отец держал тогда курцхаара. Слово это тогда почему-то никогда не произносилось, считалось просто немецкая легавая.

 

Том, так его назвал отец, был чисто шоколадного окраса, без единой крапинки. Видимо не случайно и был так назван. Я тогда был еще слишком мал, и у меня почти ничего не осталось в памяти от охот с Томом, поскольку я в них редко участвовал. И вообще у меня тогда не было ни места, ни роли, поскольку на бензобаке мотоцикла отца, на постеленной телогрейке, с передними лапами на руле, спокойно, но со знанием дела, лежал легаш. А на спине отца, груди, и заднем сиденье, должно было уместиться все, что было необходимо для охоты с ночлегом. Коляски или какого- либо прицепа не было. Зато было желание, неистребимое желание охотиться, видимо и меня тогда зацепившее.  А на нем, на желании, можно было уместить  все. 

 

Иногда мне несказанно везло - меня брали на охоту! И тогда я, с неприсущим в обыденной жизни рвением, старался это место завоевать, закрепить за собой, доказывая знание репертуара.

 

Собирал сушняк для костра, приносил воду в котелке, дело без дела подбрасывал дровишки в костер. Обжигая пальцы, старался сам почистить печеную картофелину. Заваривал не без присмотра отца, чай, долго предварительно держа щепотку заварки в потной от усердия ладошке, или бросал лавровый листик в котелок с кипевшей ухой. Набирал в кружку ягоды ежевики по берегу Десны.

 

Накалывая босые ноги о скошенную, еще не отросшую отаву, ходил по берегу с удочкой в руках. Стоя на отмели по колено в прозрачной воде, ловил на червя пескарей, щекочущих ноги. Подолгу, неотрывно мог смотреть на воду, снующих в ее толще мальков, стрекоз, перелетающих туда-сюда. Считал отверстия гнезд  в противоположном обрывистом отвесном берегу, и наблюдал за суетой их  быстрокрылых пернатых  владельцев. Затаив дыхание наблюдал за вынырнувшим, и словно застывшим бобром. По нескольку раз пересчитывал патроны в отцовском патронташе, стараясь не замечать его неодобрения. Словом, как мне казалось, делал все, что можно, чтобы подчеркнуть свою значимость, лишь бы казаться равным среди взрослых.

 

 Какими чудесными помнятся те, прошлые годы!

 

 Костер в ночи, дым, заставляющий щипать глаза, комары, запах скошенного сена. Запах приготовленной, и остывающей ухи, или похлебки из коростелей, навевающая сон песня кузнечиков. Еще не совсем  высохший, влажный  после затянувшейся вечерней охоты, и поэтому иногда  вздрагивающий бок, прижавшегося к тебе легаша.

 

Курковочка отца с холодными стволами, бережно уложенная им на постеленное сено, здесь же с краюшку шалашика. Далекое звездное небо, сполохи зарницы от где-то очень далеко идущей грозы. И бесконечные, доносящиеся сквозь полудрему, почти до утренней зари разговоры взрослых.

 

Где-то слышал фразу о том, что прошлое не горит. Это не так, оно - греет. Оно, не смотря на полувековое расстояние, всегда с тобой, рядом. Оно держит твою спину и голову. И еще - оно очень доброе.

 

Не могу утверждать теперь, была ли зеленее трава, только вот, дичь водилась в изобилии. Как говорится, на выбор. Это было просто обусловлено: если с одной стороны полевой дороги, были посевы ржи, то с другой – ячмень, пшеница, овсяные. Люпин с горохом, картошка и кукуруза, свекла и капуста, огурцы и помидоры, морковь, гречиха. Даже патиссоны, всего уже не упомнишь.

 

Просто рай для дичи, и всего живого. На овес выходили кормиться кабаны, вокруг зерновых полей держалась пернатые всех мастей. Не было ни одного участка поля с подрастающей кормовой свеклой, капустой или морковью, где просто проходя мимо, не удалось бы поднять русака. И так на протяжении двадцати пяти километров пути на Десну. Да и в любую другую от поселка сторону. Русаки, куропатки держались прямо на огородах. И все это плодилось, родило и радовало, кормило народ, страну, люди были заняты.

 

Однажды, уже гораздо позднее, в одной из таких поездок, теперь уже на своем мотоцикле, на полпути на рыбалку с приятелями, я был вынужден на свой страх и риск, оставить его с заклиненным двигателем, прямо возле деревенского дома, просто прислонив к заборчику палисадника. Знакомых в деревне не было, хозяев не было видно.

 

Попросить присмотреть, просто спросить разрешения, было не у кого. Входная дверь дома была прикрыта просто на щепочку вместо замка. Вернувшись через сутки, понятное дело, волнуясь, я нашел его там же. Дверь была так же прикрыта. Хозяева, видимо трудились в поле, а может на ферме или покосе. По улице бродили или лежали прямо на дороге домашние свиньи, стада гусей с шипящими гусаками, овцы и прочая живность. Деревни жили.

 

…Привычный на протяжении большей части жизни моей простор полей, за последние несколько лет, сменился участками, зарастающими так называемым в народе карандашником : мелким березняком, лозой, а где-то молодыми сосенками, или редким осинником, по низким местам - ольшаником.

 

Стали очень труднодоступны и речки: позарастали примыкающие к берегам луга, не подойти, не подъехать, пропал бекас, куропатка. Утки не стало, почти не стало кабана. Да что там поля и луга - дорог не стало. Позарастали и они, некому и некуда стало ездить, потому что не стало деревень. Как-то я посчитал их, стоящих тогда вокруг района,  теперь совсем исчезнувших,  стертых  с лица земли. Их было семнадцать! К стыду своему не помню, кому принадлежат слова…<Душа России - мать деревня, хранитель совести ее>…, только знаю точно, слова эти отражают суть вещей.

 

…Лето. Вечерний туман над водой. Короткие, волшебные своей необычностью, неповторимые, вкусные ночевки, когда за разговорами у костра, дыша запахами ухи, из дымящегося котелка, почти не замечаешь, как одна заря превращается в другую. Когда прикурив  сигарету от   дымящегося, наполовину сгоревшего  небольшого полешка, с наслаждением затянувшись, и  блаженно улыбаясь от обвалакивающего, заполняющего все твое существо  тепла созревшего лета, понимаешь, что именно это твое состояние, и есть то, что зовется счастьем. Когда отступают, уходят прочь все тревоги и волнения. Когда  рано утром, после короткого забытья прямо у костра, нет ничего вкуснее, чем просто глоток подогретого чая, из шипящего стенками котелка. Когда малиновый рассвет, своей красотой, своим очарованием, как бы не велит тебе громко говорить, и ты, не замечая этого, переходишь на шепот.  Это только теперь, по прошествии стольких лет, понимаешь это еще острее, еще отчетливее. Помнится каждая мелочь, каждый шаг, каждая осечка.  Может потому, что  костры  случаются все реже. 

 

…Бабье лето. Последние погожие дни, яркое по утрам и на закатах солнце, паутина, висящая в воздухе, желтеющая антоновка. Осеннее изобилие леса: рыжики, грузди, белые, брусника, клюква. Прохладные бодрящие утренники, или плотные, облепившие все и вся, и  чуть ли не до полудня туманы. Дрозды, буквально атакующие рябину, отлетающие высоко в небе, как воплощение осени, курлыкающие  журавли.

 

  Бывает так, что в прошлое возвращаешься, не только, услышав короткое осеннее бормотание еще оставшихся кое-где косачей. Испытывая радость, щемящую тоску, вспоминаешь, сколько же их было тогда в детстве. Иногда память выхватывает что- то из прошлого, когда лежащий на полу легаш, с положенной на вытянутые передние лапы головой, и внимательно на тебя глядящий, словно читая твои мысли, вдруг внезапно поднимает ее, и долго смотрит в твои глаза. Словно говорит: а, помнишь, но не получив ответа, снова опускает голову, вздыхая, как человек.

 

… Первый прозрачный, еще не состоявшийся лед. Снега еще нет, ходишь с опаской тихонько, затаив дыхание. Ледок еще очень тонкий, обманчивый, но как манит! Семнадцать окуней на мормышку общим весом пять килограммов! Щука на живца на примитивное подобие жерлицы, горячий чай из термоса. И ни вес, ни килограммы пойманной рыбы столь значимы, не сам факт добычи или улова, отнюдь. Завораживающая магия поклевки.

 

В памяти запечатлена каждая с мельчайшими подробностями, и смак, прелесть, азарт, и ни с чем несравнимое волнение при вываживании рыбы. Особенно в период глухозимья, когда каждая поклевка бывает буквально выстрадана, когда все твое внимание буквально сосредоточено только на кивке. Подсечка - и выброс адреналина зашкаливает! 

 

Зима предъявит свои требования и ответит с благодарностью, когда, правда не долго, будет и гончая, и не плохо работающие лайки. И доведется ставить капканы, добывать, и обрабатывать пушнину, участвовать в охоте на волков флажками. И будут загонные охоты на копытных, и  стынуть руки от холода, а глаза слезиться  от долгого сидения на копне сена светлой лунной ночью, при попытке высмотреть лисицу, подходящую к приваде, чтобы таким образом добыть ее. А сколько будет костров, жарких и выдавливающих слезу, несущих тепло и умиротворение. Дающих уверенность и  надежду, восстанавливающих силы, и просто спасающих от беды. 

 

Охота это не только посещение угодий с ружьем или без него, разовое или сезонное.  Это зачастую бессонные ночи, связанные с воспитанием и выхаживанием, лечением твоих питомцев. Нелепые трагические потери, или преждевременный уход  твоего четвероногого, успевшего стать членом семьи, и  как то внезапно, неожиданно  ослепшего.  Для людей одержимых охотой, это школа, которая приносит не только что-то интересное, необычное, каждый раз новое, адреналин, или разочарование. Это как минимум получение определенных знаний, подкрепленных практикой, позволяющих анализировать законы природы, порядок, или отсутствие оного в происходящем.

 

  А еще охота - это  звездные ночи,  и безмолвные, когда все проснулось, но до поры молчит, не шелохнет, рассветы. Когда даже жаворонок, боясь побеспокоить своих соседей, терпеливо ждет своего часа. Когда туманы над просыпающейся рекой, не спешат подниматься, словно укрывают воду, берегут ее покой. Это ливни и грозы, радуги и багровые, подчас тревожащие душу закаты. Это промозглая поземка, и первая пороша. Это радости, огорчения, восторг и уныние. Отчаяние и надежда, смертельная, подчас, усталость и душевный подъем. Это кажущееся невесомым, без единого облачка небо, и счастливая морда твоего легаша. 

 

Единение с природой несет собой не только положительные эмоции, позитив. Это отдушина, отдых, бодрость духа, праздник души. Охота держит в тонусе, придает силы, здоровья. Было время, когда к открытию зимней охоты я приурочивал свой отпуск, и практически весь его проводил в лесу.

 

Правда, было это лет тридцать назад, и более двадцати из них зимой я уже не охочусь. Перевесила охота с легавыми. Души в ней не чаю. И даже, взвесив пакет с пойманными сегодня со льда подлещиками, надо же как-то коротать зиму, поглядываю на календарь. Идет весна. Будем ждать вальдшнепа. Охота всегда благославенна, если к ней относится разумно, по - человечески. Воистину был прав тот, кто сказал: » Благо тому, кто родился охотником. Другого состояния души мне не ведомо. Не думаю, что хотел бы прожить иначе.

 

 

  Беспокойное семейство

                                                                      Беспокойное семейство.

 

          Не спалось. Точнее, долго не мог уснуть. Так почти всегда бывает, когда с вечера   надумаешь  что -нибудь, и заведешь будильник, а  поднимаешься до звонка. Так и на этот раз.

 

           Чайник на плиту, сигарету в зубы, и на лоджию. На дворе темень, глаз коли. Ни звездочки, ни фонаря. Оптимизация. Но мне по барабану. У меня в гараже стоит двадцатилетняя «копейка», зато на ней новый аккумулятор. Приобщил месяц отпуска, помонтажил, и сподобился. Отвалил за нее аж штуку баксов. В родном заводе в горячем цехе таких денег, пожалуй, и за год не заработать. Да и как - перестройка. Тяжелые времена, пояса просят затянуть потуже,  директор дом двухэтажный никак не достроит. Зато у меня теперь авто. А то!

 

           Засвистевший чайник вернул на кухню. Подпоясался и выехал.  

 

 

Пасмурно, тепло и тихо. Спят поля и луга, в полусне стоит лес. Спят деревья и кусты по берегам речки, да и сама речка выглядит сонной. Тишина нарушается изредка тяжелыми крупными каплями, остатками дождя, которые иногда срываются и падают с полуобнаженных веток ольхи и ивняка.

 

            Капли становятся кружочками-пузырьками на  поверхности воды небольшой заводинки. Ветра нет, течение никакое, и они долго, как бы раздумывая, что им делать дальше, остаются неподвижными. На входе в заводиночку стоит с вечера одна из моих жерлиц. Леска на ней распущена, но не натянута. Так и есть – пусто, живца на ней нет. Замены тоже нет, и я ее сматываю не спеша, на ходу, неслышно идя берегом по мокрой, жухлой траве к оставшимся остальным жерлицам. Ставил я их  не рыбы для. Уж больно хотелось почувствовать себя человеком, имея  какие никакие колеса, и оставшуюся часть жизни поохотиться, да порыбачить. Вторая жерлица тоже не принесла ничего, живец на ней был снулый. Остановился, собираясь закурить, огляделся. Серое, но в общем, уютное небо, в душе покой, умиротворение. В воздухе, окружающем пространстве, никакого движения. Прошедший ночью, а может где то под утро дождь, вымыл все, что попалось на его пути. Деревья, кустарники, еще не увядшая трава, да и сама земля с благодарностью  впитывали  эту влагу. А уж, как рада была речка прибавлению своему!. Только скромно, по- тихому. Чтобы ненароком не сглазили, приняла в себя то, что ей предназначено было. И теперь довольная, ничем себя не выдавая, тихо, ласково, с едва улавливаемым  достоинством, несла воды свои.

 

           Всегда, с самого босоногого детства, любил смотреть на воду. Она всегда завораживала меня. И не смотря на свою прозрачность, несла много тайн. Я любил смотреть, как довольно быстрое течение Десны  несет, отрывая на отмелях песчинки со дна. На суетящихся мальков, на извивающиеся водоросли на дне. На полосы, оставленные движением перловиц. На вездесущих стрекоз, летающих ,дерущихся, или любивших друг друга, садящихся на травинку, осоку и на все, на что можно сесть. В семь лет я уже пробовал оторвать от земли хвост пудового сома, пойманного отцом, изо всех сил стараясь поднять его своими ручонками.  

 

           Почему то  расхотелось курить.

 

           И тут мое внимание привлек какой-то странный, непонятный звук, идущий, как мне показалось, от воды. Как будто ударили поленом о полено.  Я остановился невольно, и посмотрел туда, откуда это исходило. Речка была неширокой, но с излучиной в этом месте, и небольшой быстринкой, с немного  подмытым обрывистым противоположным тем, и  моим, пологим берегом. Обычная речка, воды еще не набравшая, неглубокая, каких десятки на Брянщине.

 

           После весеннего половодья уровень воды в реке спал, за лето  обнажились подмытые берега и деревья, упавшие весной, и захламлявшие дно речушки. И в этом месте у противоположного берега, видимо, было то же самое – на поверхности торчал обломанный толстый сук  дерева, лежащего на дне. Он, этот торчащий конец, слегка раскачивался, создавая небольшие расходящиеся волны на поверхности воды. «Интересно, почему? – подумал я. – Течение небыстрое, это не весенний разлив, откуда эта болтанка?»

 

           И тут же увидел рядом с торчащим обломком вынырнувшую усатую морду, а точнее голову довольно крупной выдры, которая тут же скрылась, видимо, увидев меня, стоящего во весь рост. И тут же послышался тот же, уже знакомый мне стук «поленьев».

 

          Видимо, будучи в воде, выдра, проплывая одной ей ведомым путем, касалась или наступала своим телом на колодник, который лежал на дне на ее пути, – ударяясь при этом друг о друга, деревяшки и издавали этот звук. Должно быть, она просто охотилась в этом коряжнике, отыскивая рыбу, и одной ей известный корм. Дело обычное, решил я, и хотел уже идти дальше. Но, сделав  всего несколько шагов, опять остановился – послышался свист или что-то подобное, лишь отдаленно его напоминающее.

 

           Оглянувшись туда, где до этого выныривала выдра, я опять увидел легкое волнение, но уже немного ближе к середине речки, чуть дальше, чем я видел ее в первый раз. Немного отступив от воды по берегу, я присел: интрига только набирала обороты, очень хотелось понять, что происходит, и я решил понаблюдать немного. И буквально тут же заметил какое-то движение, если не возню, на противоположном берегу метрах в десяти ниже того места по течению, где выныривала выдра.

 

           На крохотном песчаном пятачке, за кочкой с осокой, суетливо и как-то беспокойно, постоянно перемещаясь, припадая к земле головками и тут же поднимаясь чуть не во весь рост, правильнее было бы сказать, во всю длину, поочередно, как-то неуловимо сменяя друг друга, смотрели на меня во все глаза три или четыре детеныша выдры. Котята, если их так можно назвать, были небольшими, каждый размером примерно с небольшого хорька. Их невозможно было пересчитать, их гибкие тела постоянно находились в движении, иногда чуть не переплетаясь друг с другом. Но, три было точно.

 

           Один наступал на другого, и тут же отступал, уступая место другому. Выдрята явно видели меня, они на долю секунды то скрывались за небольшой кочкой, и тогда осока чуть шевелилась, то вновь показывались. Длилось это недолго – вновь послышался этот свист, и еще больше засуетившись, они поочередно бесшумно, почти незаметно для меня, как бы растворяясь, сползли в воду. Неужели это мать выдра таким образом, то есть свистом, позвала их?

 

          Никогда раньше ничего подобного я не слышал, не читал и не услышал и потом, это было всего лишь мое предположение. Интересно, да и удивительно было и то, что выводок тоже отозвался свистом прежде, чем покинуть берег и уйти в спасительную воду. Правда, свист этот был очень тонким и напоминал скорее цыплячий писк или что-то в этом роде, но несколько продолжительнее.

 

           Через минуту-другую, поднявшись во весь рост, я вернулся берегом туда, где все началось, то есть туда, где увидел вынырнувшую выдру. И не прогадал. Мать действительно уводила своих малышей, о чем свидетельствовали легкие, едва заметные дорожки из пузырьков воздуха, поднимающиеся из толщи воды, которые указывали направление, которым уходил выводок. С места, где сползла в воду молодежь, было около пятнадцати, или чуть больше метров.

 

           Можно было бы предположить, что выдра-мама действительно ловила рыбу для своих малышей, а может, они уже были сыты, и она решила позавтракать сама в коряжнике, а они просто поджидали ее в укромном месте, укрываясь за кочкой, а тут подвернулся я и нарушил их трапезу. Кто знает?

 

На противоположном берегу был разросшийся широко куст лозы с еще не увядшими стеблями травы, и высокой крапивы, берег был пологим. Именно туда и вывела мать своих детей, именно этот куст с нависающими над водой ветками и стал их временным убежищем, и укрыл семейство от моего хоть и неназойливого преследования. Но вот что характерно – я не видел больше ни мать выдру, ни одного из ее детенышей, не видел момента выхода семейства на берег. Просто дорожки пузырьков внезапно кончились, и через некоторое время в этом месте на берегу, где-то в середине этого куста, опять послышалось легкое посвистывание-попискивание и едва уловимое то ли ворчание, то ли мурлыкание, и длилось это всего несколько секунд, и затем все стихло. Как будто ничего и не происходило.

 

           Беспокойное семейство было в безопасности. Я забыл о жерлицах, которые еще предстояло проверить. Напомнила о них,  капля, сорвавшаяся с ветки, и упавшая в воду, где сразу же сделалась кружочком-пузырьком и медленно поплыла по течению.

 

 

  Дождь весенний

Дождь весенний.

 

Почти всю неделю до открытия весенней охоты шел дождь. Ему предшествовала не всем понятная, заставляющая в удивлении останавливаться  и прислушиваться гроза.

 

  И это был именно он, гром среди ясного неба. Привычно, почти обыденно воспринимаемый среди лета, он как то не вписывался еще в окружающее пространство.  И  поэтому, показался, неуверенным, что ли, робким, почти ласковым и приятным на слух. Надо же, подумалось, начало апреля и  гром...

 

Со стороны погромыхивания натягивало довольно большую, в полгоризонта тучу. Она медленно росла, ширилась, заполнила собой все пространство над землей,  и вскоре начался дождь. Он то затихал, когда в небе появлялись просветы, то снова принимался, и вокруг становилось мрачно и неуютно. Истосковались по весне, по теплушку все. Намаялись за зиму, зачерствели, посуровели и люди, и сама природа. И  теперь помаленьку оттаивали, пробуждались. А  дождь все шел и шел. Хорошо это или нет, лето покажет, а пока дождем смыло остатки снега на открытых местах. Оставался он лишь кое-где в лесу по темным ельникам, да в глубине оврагов. Дождем смыло  плесень на земле и  траве, на   прошлогодней листве. До блеска отмыло асфальт на дорогах  и  еще, как ни странно, укрепило  землю. Правда, не на столько, чтобы везде можно было, свернув, съехать с асфальта. Остальное доделают солнце и ветер, в природе все продумано. Дождем смывалась та последняя, изрядно полинявшая, поднадоевшая почти за полгода картина зимы. Природа и все живое требовали перемен. И в эти перемены вносил свою лепту этот весенний дождь.

 

 

 

Весна словно  осваиваясь, и закатав рукава, принималась за привычное. Разлилась большими и малыми реками на радость водоплавающим. Небольшие водоемчики, лужи, канавы наполнились водой. Деревья оживали, выпрямлялись, наливались соком, жизненной силой. Захлопотали, засуетились и защебетали, потянули и затоковали  все от мала, до велика птицы. Все живое радуется весне, продолжению жизни, ожидаемому теплу и солнцу. Появляются подснежники и ландыши, первые весенние грибы. Распустилась мягкими, пушистыми, округлыми сережками верба. Цветущий, украшенный диковинными сережками орешник, стоит нечаянно зацепить в сухую погоду длинную ветку его, отзывается облачком зеленовато-желтой с золотинкой пыли. Запели монотонно непрерывную песню лягушки на лужах. Майские жуки  хороводят в макушках с молодой листвой деревьев. Суетятся птицы, хлопоча и беспокоясь о потомстве. Поют соловьи, жаворонки, кувыркаясь, делая кульбиты в воздухе, озабоченно вскрикивает чибис. Нерестятся щука и окунь, плотва и лещ. И даже цветущая черемуха, и начинающий зацветать дуб, всегда  несущие похолодания, никоим образом, не  могут остановить происходящего. Разве что на день-другой дух перевести. Почувствовав, наконец, силу свою и ответственность, весна зацветет садами, забушует сиренью, выкрасит зеленым изумрудом поля и луга, преобразит лес и округу. Наляпает повсеместно  мимоходом – ненароком, нарядив в желтое, одуванчиков, и тем самым заставит улыбаться самые черствые души. Прогреет землю, и та приготовится принять в себя все, что сможет родить.

 

 

 

А пока от леса, ельников еще тянуло холодом, и обещанное потепление все не приходило. Буйствовало половодье, на рассвете крякали селезни, а на озере далеко было слышно, как переговаривались на льду отчаянные любители подледной ловли. Воистину, бедой ворошат, и этот экстрим вовсе не оправдан. Видимо, запасаются впечатлениями до следующего льда, бедолаги.

 

 

 

Похоже, что воды этой весной куда как больше, оно и лучше для земли-матушки. Вынужденное безделье, вызванное непрекращающимся монотонным дождем и статусом пенсионера, было прервано звонком приятеля – начали выдавать путевки. Внучка, услышав содержание разговора по телефону, запрыгала: «Ура! Будем патроны заряжать!» Ну, конечно же, будем, а как иначе, обязательно будем, милая.

 

 

 

Ни на секунду не отходя, называя капсюля «пимпочками», поначалу путая древесноволокнистые и прокладки, удивительно быстро приноравливается, неназойливо подает мне и то и другое. Называя навойник грибком,  ни на минуту не замолкая, рвется помогать. Прогнать не могу, понимая, чем закончится, тем более что, усердно следя и практически участвуя в процессе, замечает мою ошибку, когда вместо того, чтобы засыпать порцию пороха, я в пустую гильзу, оснащенную только капсюлем, захочу почему-то вставить прокладку. Действо в два приема длится два дня. «Ну вот, теперь все вальдшнепы наши, правда, деда?» В августе внучке было пять лет. Когда пять лет было ее маме, ситуация была аналогичной, только вот вместо «пыжи», та говорила «жипы»…

 

Пока заряжались, латали патронташ, помаленьку готовились к предстоящему, лечили лапу легашу, обдумывали места предстоящей тяги, потихоньку распогодилось. Да вот только опять ненадолго. И в назначенный час опять  обложило, потемнело. Только разве остановишь теперь. Пока шли до заветного места, вдруг ни с того ни с сего поднялся ветер, зашумел макушками деревьев, накрыл тучей и опять заморосил противный, теперь совсем уже неуместный дождик. Может, пройдет, подумалось. Достав из чехла «тулку», я все же решил зарядиться. Темнело быстро и как то безнадежно. Мокрый легашик, поначалу радостно суетившийся и внимательно поглядывающий вокруг, оставался на месте теперь уже только  из чувства солидарности. И поэтому внезапно появившегося лесного кулика, заставшего меня при вытаскивании патрона из ствола, когда я, разочаровавшись в погоде, решил уходить, я сумел успешно промазать. Оно и к лучшему, попадание было бы противоестественным. На то она и охота.

 

 

 

А дождь все моросил и не думал прекращаться. Зато нынче бог миловал пока от палов весенних и от пожаров, думал я, уже сидя в машине и прислушиваясь к легкому шуму по крыше кузова, не торопился уезжать. В прошлом году заметил: там, где прошел пал, в местах, обычно неплохих для тяги, над черными, вызывающими в душе чувство, близкое к отчаянию, выгоревшими пятнами, вальдшнеп не тянет, стараясь облетать. Да и проходить и останавливаться в таком месте неприятно, тревожно как-то, и хочется скорее покинуть его. Алан, наконец-таки улегшийся на подстилке на заднем сиденье, принялся зализывать ранку на лапе. Ничего, впереди еще  неделя. Только вот как быть с дождиком? Завтра ведь засобираюсь опять. А может, пусть идет? Может, природа сама решает, чего и сколько давать, пытаясь исправить и нас, и  ошибки наши. Давно бы пора прислушаться. Еще не поздно.

 

 

 

 

  В ожидании тяги

                                                          В ожидании тяги.

 

 

 

 Весна! Сколько ожиданий в слове этом. Сокровенных желаний, потаенных мыслей.  Есть ли на белом свете существо, или тварь божья, остающаяся безучастной, равнодушной к ее приходу.  Само слово это несет позитив. Все и вся, намаявшись, устав за долгую зиму, ждет ее прихода.  И в первую очередь человек.  А уж охотник! Не рискну предполагать, что именно  испытывает каждый из них, поскольку это невозможно. Поделюсь своими ощущениями.

 

Справедливости ради  сразу стоит  сказать, что за повседневными  летними заботами и хлопотами, грядками, теплицами и огородом, ожидание открытия летне-осенней охоты проходит незаметнее, и чуть быстрее что ли. Да и сама жизнь в сельской местности в этот период не особенно дает расслабиться. 

 

Так сложилось, что вот уже более двадцати лет я целиком отдал себя охоте с легавыми по перу. И поэтому именно август всегда был, и остается самым ожидаемым, и самым желанным месяцем моим.

 

 Но это то, что касается августа с его изобилием всего. Свои прелести, особенности имеет сентябрь, и последующие  вплоть до наступления осеннего ненастья месяцы. Только вот даже к этому периоду  не подойдешь, не пропустив через себя зиму. И поэтому ожидание прихода весны всегда бывает томительным, а для меня еще и более острым.

 

 Сказать, что зима - это теперь не мое время года, было бы не совсем правильным. Ну не охочусь я зимой, и уже достаточно долго. Но это вовсе не означает, что изменилось мое отношение к зимней охоте, как таковой, на это есть свои причины. Только вот любить охоту я ничуть не перестал. Зато рыбачу со льда, стараюсь  ходить на лыжах. Подкармливаю синичек и воробьев, вывесив за окно кусочек несоленого сала, чищу от снега дорожки. До сих пор пытаясь осмыслить, понять природу  возникновения, поражаюсь, глядя на морозные узоры на оконном стекле. То есть, физическая сторона как бы понятна. А вот то, что представляется стороной художественной, то лично для меня это не просто  чудо природы. А мы привыкли, и порой, даже не замечаем. 

 

 Подчас, затосковав по ставшему вдруг далеким лету, по седой золе костра почти прогоревшего за ночь, но все же дотянувшего до того момента, когда небо, тронутое ширящейся полосой розового рассвета, раздвигает границы горизонта, коротая долгие зимние вечера, могу  напечь в духовке картошки. Оскоблить,  обжигая пальцы, до румяной корочки и,  добавив  предварительно тонко порезанное, и слегка замороженное с прослоечками сальце с горчичкой, сидя за столом, вспоминать, поглядывая в темное окно…

 

 С моей лоджии на втором этаже виден лес. Он недалеко, до него метров четыреста. Само по себе это ничего бы не значило, если бы не одно обстоятельство. Этот лес первым замечает приближение весны. Он первым чувствует ее, принимает на себя это приближение, впитывает, и начинает понемногу преображаться. Процесс почти незаметный только на первый взгляд, и едва ощутимый, но необратимый.

 

 К концу февраля это бывает еще слабо выражено, не совсем четко. В марте же даже не надо присматриваться. Признаков приходящей весны и так вполне достаточно: cосульки на крышах, капель, ласковое солнышко. Ручейки, если зима бывает достаточно снежной, первые грачи. И для того чтобы  это заметить даже из дома выходить не обязательно. А вот перемены с лесом, с наступлением зимы покорно, но с достоинством и  даже некой суровостью, принявшим и терпеливо переносящим ее, едва улавливаются.

 

Глубоко вздохнув вдруг однажды, словно устав от  надоевшей стужи, морозов и снега, облепившего и придавившего ветви, и поведя  затекшими за долгую зиму плечами, лес разом сбрасывает  с себя это бремя, распрямляется, подняв голову, и оглядевшись, потихоньку  начинает менять окраску.

 

  Зеленая его хвоя, кажущаяся издали темной и мрачной, постепенно становится светлее и чище, приобретая особый синеватый цвет. Правда, касается это только верхней его части. И если смотреть внимательно, то можно увидеть, что макушки елей, насколько хватает взгляда, по линии горизонта именно синие. И кажется, что запахи проснувшейся после зимней дремы хвои, струятся  прямо сюда ко мне, стоящему на лоджии. Так бывает, когда разотрешь в ладонях веточку хвои, поднесешь к лицу, и вдохнешь ее.  И глядя на этот лес, ты стоишь, впитывая, осязая, воспринимая  по памяти этот запах,  и начинаешь вдруг испытывать тревожащую душу тихую радость, заставляющую чаще биться сердце. Впервые я обратил внимание на такое явление лет тридцать назад. И теперь, едва дождавшись февраля, я все чаще начинаю подходить к окну.

 

Весна, просыпаясь до срока, и поэтому еще робкая, и почти незаметная, боясь за свое столь раннее пробуждение, словно стесняясь заявлять о своих правах, неслышно, и почти незримо, опустив глаза, входит, пытаясь оправдываться перед природой и людьми. Она знает, что время не остановить, но и не торопит. Дожидается своего часа. Но это только на первый, поверхностный взгляд, кажется незаметным.  Первым  эти перемены замечает  именно лес. И радуется. Скромно, и не без удовольствия преображается, готовясь, таким образом, к приходу весны. Ему ли не знать, что это означает.

 

Это потом  солнце и ветер, дожди и туманы сделают свою работу. И начнется праздник весны. В природе всегда должно быть место для праздника, она так устроена. И поэтому именно весне отводится это особое место. И это будет праздник, в котором будет участвовать все живое.  И оно, это живое, запоет и защебечет. Засуетится, закрякает. Забубнит, зачирикает и защелкает. Повсюду будет слышаться весеннее ликование. От обильного, подгоняемого весенним солнцем, мощного  сокодвижения, начнут набухать, и лопаться почки на деревьях. А запахи весны будут щекотать ноздри, и надолго там оставаться. Зазвенят ручьи, отойдет от берегов, и  растает на водоемах намерзший за долгую зиму лед. И первой, чуть волнуя воду, и как бы ненароком, лишь иногда,  показывая на поверхности оранжевые с черным вкраплением плавники, выпуская икринки, тут же омываемые молокой свиты женихов, отнерестится щука.

 

 Появятся сережки на вербах, и  первые  подснежники.  Подадут голос журавли на болоте. Издавая диковинные, трудно передаваемые, лишь ему самому, да сердцу охотничьему, понятные звуки, заточит, защелкает призывно глухарь.

 

Важные грачи, деловито выхаживая, начнут таскать прутья и веточки в гнезда. Взбалмошные вороны, озабоченные тем же, будут орать во все горло. А солнышко глядя на происходящее, будет одобрительно улыбаться всему живому свысока. 

 

Запоют жаворонки. Засуетятся, подерутся-помирятся в  густой еловой макушке дрозды. И  еще почти на голый лес начнет куковать кукушка, вызывая недовольство пожилого поколения, вышедшего погреться на солнышке на лавочках. Но  уже через недельку, заметив появившихся скворцов,  и прислушавшись к первому запевшему соловью, притихнут, заулыбаются. 

 

Заблеет токующий бекас, стремительно падающий с высоты, ласково прозванный кем- то лесным барашком. А приземлившись, будет пыжиться, издавая при этом, что то похожее на - « ти-ка, ти-ка, ти-ка», раздуваясь и распустив крылышки. И чиркая ими по остаткам потемневшего талого снега, с самыми серьезными намерениями, почти у ног твоих, будет охаживать подружку, вплотную следуя за    ней попятам.  А ты будешь стоять, замерев, затаив дыхание, испытывая неловкость от того, что стал невольным свидетелем происходящего.

 

А вечерами среди всего этого торжества природы,  апофеозом его, как бы подводя черту дневному представлению праздника, на полянках и просеках, по мелколесью, вдоль, а то и поперек лесных дорог, вдоль ручьев и над высоким лесом, по опушкам и подчас в самых, казалось бы, неподходящих местах  начнется тяга. Потянет вальдшнеп. Над макушками, и в пол леса. По одному и парами. Молча и с хорканьем. С хрипотцой в голосе, в которой будет не только угадываться, но и слышаться нетерпение и страсть. Потянет, подчиняясь законам мироздания, желанию продления жизни. 

 

 И  ни  мелкий  дождик, ни поднимающийся ветерок, ни влажный, и  густой весенний воздух, несущий запахи прелой листвы, в которых тонут звуки, ни даже невесть откуда вдруг поваливший, как последний аргумент зимнего отчаяния, и поэтому не долгий снег, ничто не сможет ни  скрыть происходящего, ни уж  тем более остановить, или помешать.

 

Потянет  подчас, замеченный тобой издалека, или услышанный твоим питомцем, дрожащим от нетерпения, и вдруг застывшим с поднятой головой, и указывающим направление. Или неожиданно свалится вдруг из-за спины без голоса и, увидев собаку, шарахнется в сторону. Закрякают, и сорвутся на крыло с лужи, чем-то потревоженные утки, пролетит высоко табунок гусей, прошавкает мягко  селезень. И даже легкий  шум от проходящих автомобилей неподалеку, будет  почти вписываться в происходящее. Только вот хорканье, всегда с трепетом ожидаемое, и поэтому ни с чем несравнимое, все равно будет слышаться среди всего этого многоголосья, и заставит чаще биться сердце. И начнется то, имя чему – тяга. Она будет долгой, почти до середины лета. Будет и тогда, когда в уже  зеленых кронах из молоденьких клейких листочков березы, компрессами из которых лечат болезни суставов, загудят, закружатся майские жуки, а в прогревшихся лужах завозятся, и то же по- своему запоют лягушки. И тогда, когда торжествующий во всей своей красе лес с уже отошедшими сморчками, соберет и покажет все свои краски, присущие и принадлежащие ему по праву. И даже тогда, когда молодые лисята уже не будут бояться выходить следом за матерью из норы, и все живое уже обзаведется потомством.    

 

 Может, для кого- то весна приходит иначе, только я вот ее другой не представляю. Говорят, что «у природы нет плохой погоды», только вот у весны альтернативы нет.

 

Любите природу друзья, и тогда она  обязательно ответит вам взаимностью.

 

 

  Души очарованье

ДУШИ  ОЧАРОВАНЬЕ.

 

   Середина августа. Давно уже не поет соловей, не кувыркаются больше чибисы, не слышно токующего бекаса, замолчали коростели в лугах, перестали бить перепела. В природе произошли некие перемены. Весенние хлопоты всего живого  по появлению потомства плавно переросли в заботы, связанные с кормлением, охраной и воспитанием. Подросший, матереющий  утиный молодняк давно на крыле, молодые тетерева кое- где еще по привычке держатся с мамашами. По- прежнему тепло, днем даже жарко, прохладные утренние росы несут собой свежесть, туманы, если случаются, как-то незаметно рассеиваются. Самая пора побродить с собачкой и ружьецом. Шепот ветра, тени прохлада, дождь кстати и ни кстати, звездный дождь, луны сиянье, запах дыма угасающего костерка, досадные промахи, дотошные комары, парочка коростелей на тороках, зализывающий набитые лапы легаш,  все это понемногу начинает наполнять твое существо счастьем. И ты становишься отрешенным, совсем  забываешь про немощь в ногах,  о едва не сгоревшей из-за замыкания проводки машине, о том, что осталось, где то  там, позади, где ничего этого нет. Странным образом вдруг перестает звенеть в ушах. И ты, всей своей сутью, всем своим существом,  начинаешь принадлежать этой красоте, этому миру, названье которому - охота.  Август-венец лета, и если наступающая осень принесет с собой одновременно увядание растений и яркие, колоритные краски, то август выгодно отличается широким спектром,  обилием различных неповторимых  запахов лета. Август имеет свои, особые запахи. Природа и земля- матушка, как сподобилась, одарила нас  всем, чем смогла.  Лето - пора ягод и спелых фруктов, малинового варенья и укропа на грядках, малосольных огурчиков и душистой  спелой дыни. Спелые и скошенные травы имеют свой своеобразный запах. Когда начинает пахнуть скошенной и подсыхающей на солнце и ветру  травой в еще не подобранных рядках, сердце  начинает трепетать, это запах будоражит кровь, этим запахом стараешься заполнить всего себя, вдыхая его на столько, на сколько возможно. Смотришь на эту красоту – не насмотришься, дышишь – не надышишься!  Этот запах пришел из далекого прошлого и ассоциируется с началом  охоты по перу.  В картинах памяти возникают чисто выкошенные луга, стожки и копёшки сена с кое-где оставленными  островками  и полосками не выкошенной в канавах осоки, где так любят прятаться бекасы и чирки,  и подчас удавалось поднять  зазевавшуюся крякву. Куда это все подевалось, кому вдруг помешало? Не подойти к речке, не пройти берегом, заглохло, зачахло, заросло,  или, что еще более не понятно, стало вдруг в одночасье не доступным. Почему, за что?

 

 Не звенят косы,  не гудят трактора и комбайны,  не ревут коровы, не поют горластые петухи в опустевшей деревне,  не играют  рожки пастухов, не пахнет парным молоком. Тишина. Но, какая – то, тревожная, щемящая душу тишина. Может не всем по сердцу то, о чем я пишу, только  это большая часть не только моей жизни, это наше прошлое, история наша, и если угодно- духовное наследие. А ведь  у тех, кто забывает прошлое - нет будущего.

 

  …Ни с чем, несравнимый запах только что найденных и срезанных роскошных боровиков. Запах меда и  яблок, острый запах полыни и приготовленных березовых веников, запах сушеных грибов и вяленой рыбы. Это запах выкопанной картошки и сжигаемой  картофельной ботвы, запах сырости и одновременно свежести в лесу после хорошего дождя. Запах  от только что добытой, еще теплой тушки молодого тетерева в руках. Но самым близким и  желанным, самым дорогим, как ни странно, в эту пору, является запах сгоревшего пороха после выстрела,  запах твоей псины, в хорошем смысле этого слова, твоего короткохвостого друга, подавшего добычу.

 

 Тот, кому посчастливилось читать  А. Ливеровского, писателя, ученого, охотника, ученика и друга Виталия Бианки, наверняка вспомнит сейчас:...» собаки пахли сладковатым,  медовым запахом псины».

 

 Это специфичные, знакомые охотникам запахи, запахи ей одной, охоте, принадлежащие. И, как ни странно, все эти запахи, несмотря на еще громыхающие грозы, ливни и радуги, в последнее время часто двойные, одна над другой, уже принадлежат наступающей осени.

 

 У остальных времен года, когда охота доступна, несомненно, есть и свои прелести и свои запахи, своё очарованье; ароматный крепкий, хорошо заваренный чай,  или кофе из термоса, так необходимые на зимней рыбалке или охоте. А если еще зимой, в котелок, с закипающей водой добавить несколько сломанных по пути к короткой передышке,  прутиков дикой черной смородины, или малины? Редко кому из охотников не доводилось пить этого чудесного с запахом лета чая. Наконец, запах, или аромат просто хорошей сигареты, дым от костра, которым пропитывается одежда, запахи смолы и хвои. А как пахнет уха из ершей, приготовленная на свежем зимнем воздухе! Не случайно говорят:…»уху не едят, ею дышат…»! Сколько добрых  воспоминаний  несут эти запахи, сколько позитива!

 

 Сентябрь. Осень завораживает обилием красок при хорошей теплой погоде тихим солнечным днем. Бабье лето, летящая паутина, первые, тронувшиеся на юг журавли, пожелтевшая антоновка, румяный штрифель, красавцы селезни. Сменившие свой наряд, довольно упитанные вальдшнепы, опадающая желтая листва под ногами и на прозрачной воде, первый ледок на лужицах.

 

Алан, мой легаш, имеющий от природы кофейный с крапом окрас, почти тут же теряется из виду на фоне начинающей увядать, но ещё вполне сохранившей свой цвет, белой полевой с мелким цветами ромашки  и побуревших, и почти высохших, цветов зверобоя, стоит мне снять с него поводок. Иногда я забываю взять с собою на охоту специально изготовленный мною оранжевый ошейник для него.  И как тут сразу разглядишь его, стоящего в напряженной позе, с высоко поднятой головой, слегка поджавшего переднюю ногу, и успевшего скосить глаза в мою сторону, ловя струи запаха идущего от выводка, показывая  почти неуловимым движением  головы, словно говорящего, смотри, брат, это – тетерева!..

 

 … Не сразу соображаешь, засобиравшись домой, оглядываясь вокруг, чего не хватает в этом не законченном великолепии. Казалось бы то же, голубое  небо, те же облака, и те же краски, и дышится, вроде так же. И  охота состоялась. Но,  что-то не так, какая - то незавершенность, и какая - то еще не понятная, не осознанная  тревога.

 

 Нет простора полей, нет золотого скошенного жнивья, нет бывших привычными и почти обыденными, изумрудных,  искрящихся от  обильной утренней росы ясным солнечным утром, посевов озимых. И когда начинаешь осмысливать происходящее, становится тоскливо и одновременно тревожно.

 

 Сегодня еще не поздно что-то исправить.  Любите природу,  человек всегда от нее зависел.  А сегодня эта зависимость важна как никогда. Альтернативы нет.

 

 

 

 

  Памятные охоты

Толчком взяться за перо, для меня может послужить не только очередной вышедший свежий номер Российской охотничьей газеты, или журнала. Это может быть фраза, высказанная одним из авторов два, а то и три года назад, или случайная встреча со старым приятелем охотником. Сто двадцатый раз просмотренные «Диалоги о рыбалке», а то и просто взгляд, брошенный на лежащего (увы!) на диване, ставшего невостребованным до, середины апреля, моего  курцхаара.

 

Событиям этим уже около пятидесяти лет. Многое, конечно, стерлось из памяти, а кое-что помнится так отчетливо, как если бы это происходило вчера. Охотничьих собак тогда у меня еще не было, но я знал каждую кочку, каждую лужицу, где подниму чирка или бекаса. Был уверен, что именно в этом кусту, росшем на границе некоси и скошенной травы, должен быть коростель, именно в этой куртинке бурьяна поднимутся куропатки.Но этот дешевый авторитет перед друзьями не мешал мне, обойдя крохотное, буквально тридцать на пятьдесят метров, болотце, с водой по щиколотку, сбить четырех поднявшихся бекасов четырьмя выстрелами.

 

Происходило это на глазах моего старшего товарища по охоте, друга отца, матерого охотника, наставника и просто хорошего человека Георгия Васильевича, а попросту Гоши. По возрасту я годился ему в сыновья, а по взаимоотношениям – лучшего напарника, и компаньона на охоте, или же на рыбалке у меня после его смерти больше не было.Гоша до последнего ездил со мной на охоту и рыбалку (скорее я с ним). На нашем языке это называлось тогда «поехать  сварить чаюху», то есть попить чаю, отдохнуть.Он постоянно брал ружье с собой, но возраст и болезнь забирали свое, и он все чаще оставался у костра, или проходил немного и останавливался, пропуская «молодежь», то бишь меня, вперед, оставаясь при этом зрителем.

 

 И это болотце он позволил мне обойти одному, присев на пригорочке, и закурив.Когда я подошел к нему, он просто спросил: «Всех четырех подобрал?» Лучшей похвалы я от него никогда и не слышал, тем более что неделей раньше, сделав великолепный, как мне показалось тогда, дуплет по двум почти одновременно поднявшимся бекасам, опять же у Гоши на глазах, я услышал от него: «У тебя ни хрена нет выдержки, надо было отпустить, вот у твоего батьки выдержка была, а ты их (бекасов) наверняка разбил».

 

Осмотрев тушки бекасов, я нашел их достаточно хорошими, но возразить ему было смерти подобно. Нужно было терпеть и молчать, делая для себя определенные выводы и, естественно, в его глазах я только выигрывал от этого.

 

Он проохотился и прорыбачил с моим отцом всю жизнь, это были закадычные, в хорошем смысле этого слова, друзья. Это было уже более полувека назад, когда лет с шести меня иногда брали с собой на рыбалку, или пуще того – на охоту.

 

Охота!  Слово это для меня тогда было магическим. Ничто не могло удержать меня дома, и если я вдруг начинал понимать, глядя на очередные сборы отца на охоту, что мне почему-то не светит поехать вместе с ними, то устраивал скандал, и чаще всего добивался своего.Наставничество мое именно таким образом и протекало – лежа у костра на охапке душистого сена, или соломы, я слушал бесконечные разговоры взрослых, и смотрел на падающие звезды в августе. Или  в мае  всю ночь, слушая певшего совсем рядом на соседней черемухе соловья. Или же мешая отцу, заряжавшему патроны, подписывал пыжи, пытался сам почистить ружье, выпрашивал у отца прокатиться на мотоцикле.

 

 Ночуя в стогу, прячась от ливня с грозой, а утром выпивая чай, заваренный целой кружкой спелой ежевики вместо заварки (промокла от дождя) на котелок, убегал проверять жерлицы.

 

Мне было, наверное, лет 7 – 8, когда Гоша, взяв в руки ружье, сказал вдруг, обращаясь ко мне: «Ну, что, мой юный друг, надо что-нибудь добыть к завтраку. Ты идешь?» Отец, хлопотавший возле костра, хмыкнул, провожая нас глазами. Радости моей не было предела, я бросил на землю стреляную бумажную гильзу, с которой ковырялся до этого, пытаясь выковырнуть капсюль, и помчался следом за Гошей.

 

Рядом с нашей стоянкой на берегу Десны находилось небольшое озерцо,  буквально в ста метрах от костра, возле которого мы втроем провели ночь. И поэтому при подходе к озерцу, откуда еще с вечера доносилось утиное кряканье, Георгий Васильевич остановился, снял ружье с плеча и, взведя курки, положил стволы на левую руку, согнутую в локте, и сделал мне знак, чтобы я не шумел.

 

Я, стоял замерев, наверное, и не дыша вовсе, боясь пошевелиться. Гоша сделал пару шагов вперед, и мы одновременно увидели и услышали поднимающуюся  на крыло крякву. Вскинув ружье к плечу, Гоша выстрелил, и утка, подломив голову, упала в прибрежную осоку противоположного берега.

 

 С тех пор прошло более пятидесяти лет, но я до сих пор отчетливо помню все происходившее в мельчайших подробностях, как если бы это было только вчера. Я был поражен увиденным ;только что  выстрелом была сбита летящая утка, и на меня, ребенка, смотрящего на это впервые, это произвело неизгладимое впечатление.

 

Рос я худеньким, скорее даже тощим пацаном, и поэтому первый свой выстрел из ружья я сделал гораздо позднее, видимо, все же достав отца своим нытьем. Отец, наверное, просто боялся дать мне в руки ружье, но однажды это все же свершилось. Но так как я был еще слишком мал, и просто не смог достать пальцем спускового крючка, приклад ружья мне пришлось держать под мышкой, а для того чтобы стволы не ходили ходуном, передо мной  поставили метровое полено, на которое стволы и опирались.После небольшого инструктажа, приготовлений и поправок мне, как ни странно, удалось разбить повешенную на сук дерева метров с 15 – 18, бутылку. Это и был мой первый опыт стрельбы. Впоследствии все происходило банально просто, то есть, дождавшись ухода отца на работу, я хватал висевшее на стене ружье, и пару патронов и убегал с такими же, как я, «охотниками» на озеро, где мы стреляли куликов, чирков, и прочую мелочь, за что однажды я  был наказан отцом.

 

Охотились мы тогда скрадом, подползая поближе к сидящим неподалеку от берега на воде уткам, вывозившись в грязи. Или устраивали примитивные скрадки, наломав ольховых веток, и уткнув их в землю по кругу,  и  поджидали прилета уток, сидя в них. Однажды,  подкравшись к стайке кормящихся в грязи куликов, они были довольно крупные, величиной с дупеля, мне удалось одним выстрелом оставить лежащими на земле пять (!) птиц. Подобрав их, я тут же побежал домой, показал их отцу, и он впервые,  сменив гнев на милость, стал расспрашивать у меня, что да как.

 

…Первый мой кабан не спеша, легкой трусцой шел  прямо передо мной  справа налево, метрах в сорока, и подставил мне бок. От неожиданности я даже присел и стрелял, наверное, с колена. Я отчетливо слышал шлепок пули о тушу зверя, но кабан после выстрела никак себя не проявил и, не меняя скорости движения, продолжал двигаться и через пару секунд исчез из поля видимости. Промахнуться с такого расстояния я просто не мог, да мне и не простили бы этого, но тем не менее в поведении кабана после выстрела я ничего не заметил.

 

Подойдя к елкам, между которыми проходил кабан в момент выстрела, я увидел кровь на снегу. Крови было немного, она была по левую сторону от кабаньих следов, но вот направление движения зверь изменил почти под 90 градусов, кровь была и на небольших кустиках, через которые шел подранок. Добирать пошли через пару часов, и  обрезав предполагаемый путь подранка, и не найдя выхода, обнаружили его лежащим в густом невысоком ельничке.

 

Зверь прошел не более 800 метров, а пуля, сплющившись, за малым не пробила его навылет, осталась перед шкурой противоположного бока, пройдя по потрохам. Это был небольшой кабанчик пудика на 4 – 5 весом.

 

Второй мой кабан оказался достаточно крупным секачом семи пудов, стрелял я его также где-то метров с пятидесяти, только шел он теперь слева направо, видел я его, перемахнувшего лесную дорогу, не больше двух секунд, только на этот раз за ним с лаем шла собака, и я готов был к выстрелу.

 

Все остальное повторилось практически так же, как и в первом случае. С  той лишь разницей, что было уже поздно, сгущались сумерки, да и день был пасмурный, это был уже третий загон, и добирать мы не пошли. Решили забрать вернувшуюся собаку, и ехать домой. Половине нашей команды надо было выходить на работу в ночную смену.Но вот собачку-то мы, как раз, и не дождались, а это был верный признак, что кабан лежит битый. Утром следующего дня, пойдя по следу, нашли и кабана, и находящуюся с ним рядом собаку, верно охраняющую добычу. Рядом с тушей было много выщипанной щетины, которая была даже во рту у лайки, что было следствием того, что собака хватала подранка, да и уже лежащему ему досталось немало. Но самым «верным» (!) все же оказался мой третий выстрел по третьему кабану на одной из охот. На этом хотелось бы остановиться подробнее.Это было уже на следующий год, когда мой Барклай,так звали мою лайку, уже неплохо работал по копытным (лось, кабан). На этот раз я стоял крайним на номере, когда услышал залаявших на поднятого зверя собак. Гон постепенно приближался, и становился все ближе и отчетливее.

 

Еще немного и буду стрелять, подумал я, но вот тут как раз и услышал дуплет с соседнего номера, послышался яростный лай обеих лаек, которые потянули прямо на меня, я уже видел собак, крутящихся на одном месте, я слышал, как они наскакивают и дерут кабана, но сам зверь почему-то не показывался.

 

Все происходило почти на глазах, близко, прямо передо мной,  и я сошел  с места, и тут увидел голову зверя, смотрящего прямо на меня всего в каких-нибудь пятнадцати, если не меньше, шагах, торчащую из мелкого подроста побегов ольхи, рядом со стволом дерева, и не раздумывая, сходу влепил ему пулю между глаз.И тут же услышал рядом голос товарища, стоявшего на соседнем номере: «Ну, зачем ты стрелял? Голову разобьешь, он же убит».

 

 Кабан действительно, как, оказалось, был убит. Одна из пуль попала прямо в сердце зверя, просто после первых выстрелов он еще немного прошел и ткнулся в эти кустики, оставаясь, как бы в естественном положении, на что я и клюнул.

 

Вышеизложенное продиктовано всего лишь желанием освежить в памяти события как полувековой давности, наполненные светлой радостью моего детства, так и последующего приобщения к природе и охоте, что неразрывно связано между собой.

 

Да не оборвется эта нить.

 

 

 

 

 

 

  Лето

Дождь, такой  ожидаемый  и  необходимый для всего живого, наконец - таки  состоялся.

 

Сначала вежливо,  робко и  чуть слышно прошелестел, процарапался первыми едва успевшими долететь  крохотными капельками по крыше теплицы и на минуту, как бы прислушиваясь, притих. Затем, осмелев, стал набирать силу, постукивая хоть и еще редкими, но уже достаточно весомыми, тяжелеющими каплями по всему, что попадалось на его пути. И наконец,  зашумел по листве дуба  над головой.

 

Дуб этот вырос на моем участке под огородничество  сам по себе, так распорядилась природа. Когда он впервые еще крохотный, пробился нежно – зеленым ростком среди травы,  я вовремя остановился и перестал косить. Время бежит не заметно, и вот уже повзрослев, и начав по-хозяйски оглядываться с высоты по сторонам, дуб  для начала  обзавелся небольшой скамеечкой. Сидя иногда на ней в тенечке, между делами, покуривая, ничем себя не выдавая, я с нетерпением  ждал августа. Нам обоим это нравилось, и мне и дубу.   

 

  Но видимо все же полной идиллии не  существовало, или кому то, а скорее всего именно дубу,  этого показалось мало,  ему явно чего- то не хватало. И  тогда  пошептавшись о чем- то с ветром  в кроне своей, таким же образом, явили они на свет Божий березку. Та, в свою очередь, чтобы не отставать от дуба, по- быстренькому обзавелась новеньким скворечником, и каждой весной торопила свою листву, укрывая пищавших птенцов.  А еще  чуть позже, как то незаметно,  видимо не выдержав несправедливости, и дабы восстановить ее, между дубом и березой выросла рябина. И каждым летом, уже с середины августа, вносила свою лепту, раскрашивая яркими красными, сочными мазками  зелень переплетающейся листвы.

 

Дуб матерел. К скамеечке  под ним появился столик и еще одна скамеечка. Здесь удобно было перекинуться словом с приятелями о предстоящей, или состоявшейся охоте, поспорить, да и просто посидеть, помечтать.  А поднявшись, заспешить  вдруг в дом снаряжать патроны.

 

  А жизнь продолжала вносить коррективы, и вокруг столика и скамеечек чудесным образом вписалась небольшая, и оказавшаяся достаточно уютной, беседка. И снаряжением патронов уже можно было заниматься  прямо здесь же в беседочке, под тресканье однажды прибежавшего зарастающими лугами, коростеля. Там, где я живу услышать коростеля, а  то и бьющего перепела прямо из раскрытого окна лоджии,  раньше было делом обыденным, привычным. А этот дергал прямо за изгородью из штакетника, на соседнем, заросшем участке. Правда, это было позапрошлым летом, а нынче…

 

…Дождь, то прекращаясь, то вновь  набирая обороты, в  первую ночь, прогремев  грозой, на вторые сутки прекратился. И я не выдержал, и рванул на озеро. Старенькая, полусгнившая, деревянная лодочка, стоящая на берегу была почти на половину заполнена водой.  Вычерпывая не спеша, задумался глядя на воду. Вода своим движением, прозрачностью, свежестью своею, дающая силы, бодрость, с детских лет манила меня.

 

 Я мог неотрывно следить за суетящимися мальками среди подводной растительности. Когда меня, огольца,  посылали с котелком за водой, не мог оторвать глаз, от сидящей на тоненькой травинке, стрекозы. Своим видом, она, почему то всегда  напоминала мне крохотный  вертолетик. А когда приходилось забрасывать удочку с наживкой в воду, откуда- то внезапно появившаяся,  она как бы атаковала  летящий поплавок прямо на лету. И если не получалось, то  нахально усаживалась на  уже неподвижный поплавок находящейся в воде. И мне тогда думалось, что рыба не клюет именно поэтому.

 

Меня интересовали следы на песчаном дне от движущихся перловиц, в нашей местности их называют просто ракушками. Еще большее любопытство,  и удивление, было  вызвано увиденными на песчаной отмели следами, как мне показалось тогда собаки, вылезшей на берег Десны,  и опять уплывшей по воде. Когда вернувшись с котелком воды, я  рассказал об этом отцу, тот улыбнулся, и поведал мне все, что знал о выдрах.

 

…Продолжая вычерпывать воду, очнувшись от воспоминаний, я посмотрел на поверхность озера. До противоположного, зарастающего ольшаником берега, в этом месте было всего  сотня метров. И тут, почти напротив, я увидел небольшой утиный выводок. Там по все видимости  были папа с мамой и тремя-четырьмя детками. Семейка постоянно перемещалась, и сосчитать, сколько было маленьких, а они были еще вполовину меньше против взрослых, не получалось. Похоже, что это были крохали. Отрадно то, что вот уже несколько последних лет, они прилетают весной к нам, и остаются выводить потомство.  

 

И, похоже, чувствуют себя вполне благополучно, так как особой ценности, как добыча, не представляют даже в период охоты. 

 

Погода - полный штиль, звенящая тишина, поселок еще не проснулся. Чистый, прозрачный воздух, легко дышится. Кажется, дождь смыл все то, негативное, что накапливалось вокруг; липкую, тяжелую духоту, человеческое недовольство. Утолил жажду растений, вымыл всю округу. Наверняка, появятся грибы в лесу, да и пора.

 

Метрах в двадцати от  тихонько движущейся  вдоль берега лодки вынырнул крохаль, покрутил головой, и снова нырнул. Над водой летала чайка. Синяя стрекоза со сложенными крыльями дремала на тоненькой травинке. Может сушила крылья, а может… 

 

 Любо оставаться наедине со всем этим. Я  не знаю, каким должно быть отношение к природе, к тому, что тебя окружает, только другого не мыслю. Любо…

 

 

 

 


Переход по рубрикам

Самые популярные



Сейчас на сайте

На сайте 1 гость.

Сейчас в чате

В чате никого нет.